Каково быть современным поэтом в интернете и в жизни

В недалёком прошлом путь поэта к читателю был непрост и довольно долог: нужно было найти издательство, готовое принять неизвестного поэта, редактора, который бы поверил в гениальность автора, дальше — бесконечная цензура, и только после этого — наконец-то! — стихотворения доходили до читателя, и это ещё если вам всё-таки повезёт быть опубликованным, а сорваться публикация могла на любом этапе. Сейчас эта процедура упростилась донельзя: любой способный включить компьютер человек при умении связывать несколько слов в рифму может показать своё творение в интернет-пространстве, а там уже и читатель найдётся.

Если вы хотите запечатлеть апокалипсис здесь и сейчас, то портал «Стихи.ру», или как его ещё называют в поэтических кругах «Стихира», даст вам такую возможность. Именно с этого портала и начинается огромная литературная свалка, к которой примыкают поэтические паблики ВКонтакте и в меньшей степени в Фейсбуке. Мы уже выпускали текст о современных сетевых поэтах, а сегодня публикуем монолог человека, занимающегося поэзией на протяжении уже почти сорока лет и начинавшего свой творческий путь ещё в Советском Союзе, о том, как живут современные поэты в эпоху Постапокалипсиса, когда даже Google умеет сочинять.

«Пишу я с тринадцати лет. Однако в начале моего жизненного пути ничего специально «литературного» не было. Когда я был школьником, мальчики, по крайней мере, в Москве массово шли в математические школы, а точнее — их туда приводили родители. А всё потому, что стоял выбор: либо ты оканчиваешь математическую школу, поступаешь в технический вуз и таким образом не идёшь служить в армию, либо ты оканчиваешь обычную, ну, или редкую гуманитарную школу и идёшь служить в армию сразу же на первом курсе, потому что гуманитарные вузы, в отличие от технических, отсрочек никому не давали, у них не было военных кафедр.

В то время шла война в Афганистане, и туда спокойно призывали солдат срочной службы, вчерашних школьников. Так что во многом выбор такой траектории — математическая школа, а после технический вуз — был связан с армией.

Где-то к курсу третьему МИФИ я понял две вещи: во-первых, я всё-таки очень люблю литературу, историю, философию и вообще всё то, что мы называем гуманитарными науками, во-вторых, я уже не так сильно боюсь армии, как три года назад, когда заканчивал школу. По крайней мере, такого панического ужаса от мысли, что придётся идти служить, уже не возникало.

На меня сильно повлиял пример одного моего приятеля, Валеры Колосова, творческого человека, который тоже пришёл из математической школы учиться в МИФИ с весьма схожими мотивировками, хотя был художником, прекрасным одарённым художником, он делал у нас на факультете институтскую стенгазету, рисовал её на очень высоком уровне. Он был на два года меня старше: когда я заканчивал первый курс МИФИ, он заканчивал третий. Так вот, он тогда принял решение и пошёл служить в армию, всё это происходило у меня на глазах. Он был моим старшим товарищем и чрезвычайно симпатичным мне человеком. Он как бы подал мне этот пример — отслужил и вернулся из армии живым, здоровым и с весёлой, так сказать, улыбкой. Позже он поступил в Художественное училище памяти 1905 года и продолжил жить дальше — но уже художником.

Этот пример меня очень вдохновил, и я Валере за это благодарен. Он мне показал, что можно не бояться круто изменить свою жизнь, а просто сделать шаг в сторону большей верности себе, своим интересам и взглядам, но для этого нужно идти на жертвы и перешагнуть через службу в этой «страшной» армии. И я в тот же год, когда Валера вернулся, продемонстрировав всем, что можно не бояться и можно меняться, написал заявление по собственному желанию. Это был конец третьего курса, я в тот момент даже получал в МИФИ повышенную стипендию, учился на четыре и пять, с успеваемостью не было никаких проблем.

На вопрос изумленного декана «А зачем вы это делаете?» я сказал, что не хочу занимать чужое место, что мечтаю о литературе, поэтому буду после армии поступать на филфак либо в Литературный институт, что вот это — моё призвание. На что мне все взрослые и разумные люди, в первую очередь родители и тот же декан, отвечали: «Ты с ума сошёл, парень, доучись в МИФИ полтора года и занимайся литературой на здоровье», но я был — как скала — непреклонен и говорил всем: «Нет! Это моё решение». Для меня сейчас то, что я делал, самому кажется странным, ведь я в жизни совсем не человек-скала, но тогда я неожиданно проявил какую-то не свойственную мне твёрдость характера.

Меня благополучно выставили из МИФИ, и я тут же загремел в армию, где и отслужил два года. Всё обошлось, в Афганистан меня не забрали, я вернулся живым, более того — в армии я познакомился с человеком, с которым всю жизнь — по сей день — дружу, это мой старинный армейский друг Игорь Фёдоров, замечательный поэт. Так судьба нас свела, что мы в одну часть попали и служили там вместе, потом прошли годы и оказалось, что это один из любимых моих современных поэтов.

После армии я пошёл на филологический факультет МГПИ, хотя в школу работать я идти не собирался, а думал всё-таки о филологии и литературе.

На протяжении всей жизни я писал стихи по-разному: порой утром, порой ночью — на кухне. Были несколько лет, когда я часто писал в метро.

Это может быть пустая комната, может быть ночная или утренняя кухня, это может быть вагон метро — где шум является прекрасным экраном, где ты не слышишь разговоров вокруг и можешь спокойно уткнуться в свою книжку, блокнот или в свой смартфон, если говорить о последних годах, и сосредоточенно думать о своём.

Видно невооружённым глазом, что за последние годы мои стихи изменились. Они стали в среднем короче. Также изменилось отношение к ритму, в девяностые годы я более тяготел к традиционным стихотворным размерам, скажем так, к тем, которые нам подарил в качестве образцов XIX век: много стихов было написано пятистопным или четырёхстопным ямбом, четырёхстопным хореем.

Потом был период с 2003 по 2004 год, когда я писал только верлибром, то есть вообще отказался от ритма, рифмы и так далее. Это был для меня довольно решительный момент. Мои друзья-поэты сначала этого не приняли, так как человеку, пишущему поначалу в рифму, верлибр может показаться чем-то очень простым. То есть может показаться, что вообще никаких усилий не нужно, чтобы написать:

Вышел Оглянулся Вокруг тишина Посмотрел в окно Почитал книгу Выключил свет Лёг Умер

Тут не надо подбирать рифму, это почти что кажется прозой. Некоторые наивные читатели не понимают, чем это вообще отличается от прозы, а также чем проза отличается от устной речи, которой мы все с вами разговариваем. Как Журден говорил: «Я, оказывается, говорю прозой».

Это продолжалось больше года, после чего я снова начал писать стихи в рифму, они стали возвращаться ко мне, однако всё равно сильно изменились после опыта верлибра. Сейчас, когда я вижу страницу с моими напечатанным стихотворениями, из тех, что были написаны недавно, я на глаз вижу, что там неровные прямоугольники строф, там неровный рисунок: длинные строки, короткие строки. Я вижу, что ритм стал более прихотливым, он отошёл от традиционных ритмов XIX века. И даже не прихотливым скорее, а более сложным.

Один знакомый сказал, что в моём ритме появилось что-то авангардное, что он стал очень современным. Мне кажется, и я бы очень хотел этого, что мой ритм стал созвучен тому сложному ритму мегаполиса, в котором мы живём, в котором проявляется наш пульс, пульс нашего дня и всё функционирование транспортной системы, в которой мы всё время находимся, — короткие перебежки, переезды, машины, метро, прогулки, где-то быстро, где-то медленно. Вообще такая неровная, рваная по ритму жизнь современного мегаполиса отражается в моих стихах последних лет.

Если говорить о поэтах в принципе, то сейчас среднего современного поэта просто нет, не по кому судить. Один современный поэт возглавляет отдел в какой-нибудь редакции, другой современный поэт только тем занят, что пьёт водку с утра до вечера, третий современный поэт может быть добропорядочным семьянином, а четвёртый бегает по гостям. Нет какого-то одного образа жизни, одного общего примера.

Я знаю одного хорошего поэта — Андрея Баранова, он из маленького города Сарапул, что недалеко от Ижевска. Он был топ-менеджером и жил, как полагается в таких случаях: офис, автомобиль, весь причитающийся так называемый «соцпакет». При этом он был поэтом, который ночью у себя на кухне писал стихи и написал их немало, и очень хороших, прекрасных стихов.