5 Самых страшных видео с YouTube

Я давно понял, что «взрослый» — это понятие эфемерное, условное. Были разные времена, и взрослыми тоже становились в разном возрасте. Да и по сей день ничего ровным счётом не изменилось, кто-то уже в четырнадцать лет идёт работать, чтобы прокормить младших братьев и сестёр, а кто-то и после сорока остаётся инфантильным глупцом, витающим в облаках.

Мои отношения с взрослостью я не могу назвать иначе, как регулярным обманом. Вот, думаю, окончил школу, теперь взрослый. А потом поступаю на первый курс и тут же осознаю, что ничего толком не изменилось, я всё такой же оболтус. Затем начинаю жить один, казалось бы, вот она, эта неосязаемая взрослость! Но тут дело доходит до готовки и снятия показания счётчиков, и вот я уже судорожно набираю номер мамы, чтобы узнать, как правильно заполнять страшные квитанции и где брать эту пресловутую красную воду для борща.

Но все эти обманы оказываются безобидными и даже милыми, в отличие от последнего, о котором я и хочу вам рассказать.

Случилось это летом, я окончил институт, получил диплом бакалавра и, как высококлассный историк, специалист в вопросах отечественной историографии и новейшей политической истории, уехал косить от армии в своё родное село. Директор принял меня без проблем, знал он меня ещё с детства — мы с друзьями частенько наведывались в школьный спортзал, прыгали через козла, похожего на глазированный сырок на четырёх спичках.

Дипломированных историков в школе не было. Завуч, по образованию биолог, со словами «Дети, книга — лучший друг человека, читайте» оставлял учеников корпеть над учебниками, а сам удалялся решать важные дела в столовой. Но теперь, с моим приходом, у ребят появилась отличная возможность получить более глубокие знания по предмету. Кабинет мне выделили на втором этаже, обещали даже выбить ноутбук для работы.

Всего в школе было около пятидесяти учеников, в это число входили и приезжие скромняги из близлежащих деревень и совсем не говорящие по-русски цыгане, разделение классов по буквам отсутствовало, да и в самих классах сидело максимум четверо.

Все уроки мне поставили на субботу, шесть уроков в шести классах — с пятого по десятый, с девяти утра до трёх часов дня. Один день в неделю работал, в остальное время улаживал вопросы с военкоматом, очень много гулял, загуливал, по ночам писал рассказы. Казалось, взрослость воистину свершилась.

В тот роковой день стукнуло ровно полгода с начала моей работы. Февраль был тёплым, природа за окнами моего кабинета оживала, в село мчалась долгожданная весна. После пятого урока зашёл директор. С нового года его доверие ко мне заметно возросло. По субботам он отводил пять уроков и уходил домой, оставляя мне ключ. В мои обязанности входило проводить приезжих пятиклашек до автобуса, закрыть школу и во время своей вечерней прогулки отдать ключ директору.

Ничего не предвещало кошмара, суббота была отличная, все шесть уроков я отвёл с удовольствием, сидя рядом с большим окном и частенько поглядывая на раскинувшийся за ним школьный сад. Дать звонок было некому, поэтому ровно в четырнадцать тридцать я с улыбкой на лице постучал карандашом по столу и объявил об окончании занятий. Четверо пятиклашек подскочили, смели в портфели учебники и, болтая о своём, помчались в коридор. Я накинул пиджак, спустился на крыльцо, убедился, что все четверо успешно уселись в автобус, и не спеша поплёлся обратно, забрать пальто и ключ.

Каково же было моё удивление, когда я увидел девочку, стоящую спиной ко мне у дальнего окна кабинета. Ростом она была чуть выше только что уехавших пятиклашек, но так как девочки в этом возрасте растут быстрее, я принял её за их одноклассницу и поначалу очень испугался, что забыл отправить ребёнка домой.

— Так, — говорю, пытаясь не выдать волнения, — а ты чего тут стоишь?

Сам же тем временем быстро шагаю к столу, хватаю мобильник, смотрю в заметках, сколько детей, и после какого урока должны быть посажены в автобус. Всё сошлось — после шестого четверо мальчиков, значит, девчонка из местных.

— Ты из пятого класса, солнышко моё? — спросил я.

Однако в голове моей уже созревал страшный ответ, ведь я мог поклясться, что последние сорок пять минут читал материал четверым озорникам, среди которых не было никаких девочек.

Таинственная ученица молчала.

Тогда я взглянул на сад за окном, тяжело вздохнул, подумал, что всё это похоже на дешёвый ужастик, здоровый мужик испугался своей маленькой ученицы. Какой же он после этого взрослый? Потом я вновь посмотрел на неё. Девочка стояла, наклонив голову на бок, по-прежнему спиной ко мне, и я видел только её аккуратные каштановые косички, свисающие на старомодный вязаный свитер.

В верху живота закололо, я нахмурился, вся ситуация казалась неправильной, совершенно ненужной, точно соринка, попавшая в глаз. Хотелось отменить её, пропустить магическим образом и забыть, а ещё лучше забросить в долгий ящик свою мнимую взрослость и сбежать от проблемы в родительский дом.

— Ты чего молчишь? — услышал я свой нарочито серьёзный и грубый голос.

В ответ тишина, сводящая с ума, давящая на затуманенный рассудок. Меня пробрало, как от резкого дуновения ветра, я двинулся к девочке и аккуратно похлопал её по плечу.

— Уроки закончились, — говорю, а сам обливаюсь холодным потом, потому что слышу, что голос по-настоящему дрожит, — домой надо, пойдём.

Девочка едва слышно хмыкнула, я поёжился, но всё не спешил разворачивать её, предчувствуя что-то плохое. Я будто балансировал на тонком канате, служившем границей человеческого страха: сверху безопасно, но одно неловкое движение — и всё, падение в лапы лишающего рассудка ужасу.

Для собственного успокоения весь этот страх я объяснял предвзятым отношениям к мужчинам-педагогам, пытался убедить себя, что за излишние прикосновения с меня спросят по всей строгости, но в глубине души прекрасно осознавал, что до смерти боюсь повёрнутого ко мне спиной ребёнка. От неё веяло холодом, то же я испытывал, сидя рядом с гробом в ночь перед похоронами бабушки, и то же частенько чувствовал, проходя мимо аутентичных манекенов в торговых центрах.

— Слушай, я тебя закрою сейчас и уйду, будешь все выходные тут сидеть, — уговаривал её я, — давай-ка ручку, пошли вниз.

И, пересилив себя, взял её за сухую прохладную ладошку и ловким движением развернул. Мурашки, будто осколки разбитого о мою спину стеклянного бокала, режущей россыпью пробежали вниз. Я присел на корточки перед ней. Девочка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, рот её был растянут в улыбке и так же широко раскрыт; щербатые зубы не смыкались, придавая гримасе более жуткий вид.

— Ого, — я чудом выдавил из себя удивление, — какая ты у нас пугательница, я же так в обморок упаду.

Мне хотелось рассмешить её или расстроить, одним словом — вывести на эмоции, лишь бы жуткая рожа сменилась милым детским личиком.

— Послушай, мишка Фредди, мне надо школу закрывать, пошли, на улице меня попугаешь.

Но она не реагировала на уговоры. Тогда, обозлившись, я поднялся на ноги и потащил девочку за собой, но она вдруг одёрнула руку и захрипела.

Перед глазами в мгновение сменился вид, как будто поменяли картинку в фильмоскопе. Я обнаружил себя сидящим в коридоре на подоконнике, неподалёку от распахнутой двери кабинета.

Мысли крутились в голове беспорядочными потоками, изворачивались лентами Мёбиуса, растворялись в помехи и вспыхивали обрывками случайных фраз и давно забытых песен. От пережитого испуга я первые секунды даже позабыл о жуткой девочке, хотел было списать всё на странный сон или предобморочное состояние с последующими галлюцинациями, но противный скрип двери, как огромный тесак, раскромсал в кашу все мои нелепые отговорки.

В кабинете осталось пальто и ключ, и если без первого я ещё мог трусливо сбежать, то без второго не смел даже выйти за школьный забор. Благо мобильник был со мной.

На подоконнике я просидел ещё с минуту, потом решил забрать вещи, запереть школу и вызвать директора, но стоило мне приблизиться к двери, как в груди будто разлился упавший с плиты чайник с кипятком. Девочка, не изменяя гримасы, стояла в дверном проёме и огромными карими глазами смотрела на меня, издевательски следила за каждым движением.

Клянусь, в этом взгляде было что-то демоническое, потустороннее, дети так попросту не смотрят.

Мне было достаточно и инцидента в кабинете, а это её появление в дверном проёме поставило жирную точку. Я попятился по коридору, развернулся только свернув за угол, и поспешил вниз по лестнице, но, оказавшись на первом этаже, возопил от разрывающего душу ужаса — улыбающаяся девочка стояла у гардероба.

Я грязно выругался, прижался спиной к стене и медленно, боясь раздразнить чудовище в обличии пятиклассницы, двинулся к выходу.

И тут она, убрав с лица гримасу, подобно грому и молнии, одним лишь словом разнесла всё вокруг.

«Гро́бики», — сказала она тонким детским голосом.

Хлопки слетающих с петель дверей оглушили меня, взмывающая в воздух серая пыль вперемешку с ярко-красными огненными вспышками ослепила меня, сознание помутилось. Я схватился за голову, упал, свернулся, поджав колени к груди, и закричал, что было сил. Когда силы открыть глаза наконец нашлись, я увидел, что всё вокруг цело, кроме меня, лежащего посреди коридора с клоками собственных волос в зажатых кулаках.

Девочка бесследно исчезла, хотя, буду честен, я и не искал, в кабинете её не было, а оттуда я сразу же припустил на выход и запер дверь снаружи.

Ключ я оставил жене директора, а сам вечерним автобусом уехал к родителям. Так моя взрослость подорвалась в третий раз, однако об этом я никому не сообщил.

Взял больничный, созвонился с директором, сказал, что приболел. Две недели пичкал себя успокоительными, жевал по две таблетки глицина несколько раз в день, перед сном заправлялся валерьянкой, благо хватило ума после всего пережитого не уйти в запой. Впрочем, все эти потрясшие меня события были лишь началом ужасной истории загадочных гробиков.

На работу я вернулся в начале марта. Коллеги странно косились на меня, директор тоже поглядывал с недоверием. Он стал задерживаться по субботам, лично провожал детей, ждал, пока я уйду и сам закрывал за мной дверь. Меня такой расклад немного настораживал, но в то же время очень сильно успокаивал.

Я и сам знаю, что вёл себя странно. Приходил в школу по будням, сидел на больших переменах в столовой, вглядывался в детские лица в поисках той самой девочки, и никому не рассказывал о причинах такого поведения. Затем я взял в голову, что видел призрака. Под предлогом исторических исследований для кандидатской выпросил у директора ключ от школьного архива, среди сотен послевоенных документов и пыльных альбомов с чёрно-белыми фотокарточками искал странную девочку в старомодном свитере, но ничего.

В начале апреля в деревню приехал мой хороший товарищ. Он несколько лет занимался фотографией и частенько выбирался на природу, поснимать красивых футажей на продажу. Макар — так его звали — никогда не отличался приторным скептицизмом, и я точно знал, что мой рассказ он воспримет серьёзно.

Мы выбрались в лес в километре от деревни, и я рассказал другу о всём произошедшем.

— А по другой лестнице она не могла тебя обогнать? — спросил он, не отрываясь от процесса съёмки.

— Да ну, — отмахнулся я, — моя лестница сразу за поворотом, а вторая в кругом крыле. То есть даже если девочка хотела меня обогнать, то сначала ей нужно было пробежать весь второй этаж, а потом столько же, но уже на первом. А я только спустился…

— И она уже стояла… — продолжил за меня Макар, оторвав фотоаппарат от лица.

— Я ещё думал, может, близняшки, но как они мне взрывы наколдовали? Гипнозом что ли? И ладно бы потом хотя бы одну из них в школе встретить, но нет их — ни на старых фотках, ни на новых.

— Так, так, а что за гробики? — оживился друг. — Про них узнал?

Я пожал плечами.

— Нет, — Макар развёл руками, — ну ты даёшь. Я вот не сказать, что верю во всё такое, но и совсем не верить тоже как-то глупо. Если правда призрак пришёл, то не ради шутки же?

Моего друга очень заинтересовала эта история, он загорелся помочь мне и согласился остаться на время. Макар предложил расспросить школьных старожилов, однако, начинать следовало не с интеллигентных педагогов, умеющих держать язык за зубами, а с простых возрастных работяг. Через два дня, по его совету, я прикупил две бутылки водки и после уроков пошёл с ними в каморку дворника. Дядя Гриша, как его все называли, работал не больше часа в день, вставал в пять утра, быстро подметал территорию и уходил в свою небольшую деревянную коробку, что располагалась в большом кирпичном гараже на заднем дворе школы, неподалёку от турников. Часть крыши здесь провалилась, на земляном полу были разбросаны осколки шифера и пустые бутылки из-под водки. На моей памяти гараж никогда не использовался по назначению, всё моё детство он стоял закрытый, а в юности, когда упавшее в грозу дерево проломило крышу, гараж открыли, и туда сразу въехал дядя Гриша. За три дня он сколотил себе каморку, притащил откуда-то металлическую койку с сеткой, забрал списанный школьный стол и пару стульев, а в конце осени протянул от уличного столба провод и снабдил рабочее место электричеством.

Гостей дядя Гриша всегда принимал тепло. Несмотря на свою сварливую хамоватую жену, с которой они прожили добрых сорок лет, человеком он остался добродушным и вежливым, и никогда не позволял себе походить на неё даже в мелочах. На старости лет она окончательно сошла с ума и возненавидела весь мир вокруг себя, поэтому дядя Гриша никогда не спешил возвращаться домой, предпочитая целыми днями просиживать в родной каморке, бывало, даже ночевал там.

Меня с водкой он принял с распростёртыми объятиями, учтиво усадил на укрытую зелёным байковым одеялом койку, поставил на стол закуску и два гранёных стакана. И вот, после первой бутылки я решился спросить у него:

— Дядь Гриш, а ты в мистику веришь?

— Ну как, — он многозначительно махнул рукой, — в церковь иногда хожу, булавку над дверью воткнул, так что мистика до меня не доберётся.

— А ты знаешь что-нибудь про гробики? — спросил я и тут же пожалел о сказанном.

Дядя Гриша замер, покосился на меня с недобрым подозрением, а потом опустил глаза.

— Откуда знаешь? — его хриплый голос стал выше, точно в горле крошился хрусталь. Дворник откашлялся, хлебнул водки и уставился на меня.

Глаза дяди Гриши показались мне демоническими, такими же, как у таинственной молчаливой девочки. В свете настольной лампы они пугающе отдавали жёлтым. Дворник наклонил голову, и из-за этого наклона от бровей по щекам потянулась жуткая тень, словно два продолговатых фингала выросли на его лице.

В затылке у меня закололо, на меня будто вытряхнули обух с раздробленными льдинками.

— Кто наплёл про гараж? — наконец спросил дядя Гриша, и я увидел, как дрожат его потрескавшиеся губы. — Что ты знаешь?

— Да ничего не знаю, — выпалил я, боясь, что старик, скорчив жуткую рожу, вцепиться дряхлыми веснушчатыми руками мне в горло. — Вот у вас хотел спросить.

— Не знаю я, — быстро ответил он, поднимаясь, — налил бормотухи какой-то, а ну пошёл отсюда, пока я тебе по харе твоей не врезал.

Я подскочил с кровати, споткнулся об стул, едва не упал в дверях, и спешно покинул гараж.

Макар, сгорающий от нетерпения всё узнать, стал расспрашивать меня уже на пороге дома.

— Конспиратор ты тот ещё, конечно, — расстроился он, — сказал бы, что один из учителей тебе намекнул или старшеклассники сболтнули. Ну ладно, главное — ты не сумасшедший, и какие-то гробики действительно есть.

— Или дворник сам девочку видел, — сказал я, потирая уставшие глаза.

— И зачем так набрасываться, раз сам когда-то видел? — нахмурился Макар.

Ещё не протрезвевший, я совсем забыл о, возможно, ключевой фразе, выпаленной перепуганным дядей Гришей. На часах было около двух ночи, когда в памяти всплыл этот странный вопрос. Я, шатаясь, точно в вертолёте, доковылял до дремавшего друга, разбудил его и дрожащим голосом сообщил: гараж, в гараже что-то было.

Мой вид, видимо, не на шутку перепугал Макара. Он присел на диване, покосился на черноту распахнутого окна, потом вновь посмотрел на меня и, глубоко вздохнув, переспросил:

— Что было в гараже?

— Дед спросил, кто мне наплёл про гараж, — чуть не крича, тараторил я, хватая друга за плечо, — там надо искать, там гробики.

— Тихо, тихо, — шептал Макар в испуге, — дай свет включу, а то с ума сейчас сойду, не кричи только, жутко как-то.

Как только яркий свет заполнил комнату, мой друг занавесил пугавшее его окно и заодно отодвинулся от взвинченного меня.

— То есть, — он покачал головой, — ты хочешь сказать, что под гаражом зарыт кто-то?

— Ну, слушай, тогда всё не так просто, — Макар задумчиво посмотрел на жужжащую лампочку на потолке, — бетонный пол проломить, потом копать…

— Там земля, Макар, — тихо проговорил я, и чуть не вскрикнул, когда свет в комнате погас.

Снаружи дома что-то скрипнуло, затем последовало несколько ударов во входную дверь. В кромешной тьме я нащупал гриф от разборной гантели, которую хранил под диваном, сжал железо в руке и неслышно поднялся. Входная дверь, запертая на тяжёлый засов, не поддавалась таинственному визитёру, немного потоптавшись в грязном снегу у крыльца, он приблизился к окну. Макар спрыгнул на пол и пополз к моей кровати, я же встал на диван и замахнулся, готовый в любой момент пробить голову незваному ночному гостю.

— Будешь ещё гробики искать? — донёсся сквозь окно грубый мужской голос. И, точно контрольный выстрел в голову, с той стороны прилетел новый вопрос: — Не тяжёлая железка-то?

Слова обожгли меня, тело затряслось, словно на электрическом стуле. Я услышал, как в углу комнаты тихо заскулил Макар. Голова всё ещё кружилась, а во рту было ужасно сухо, я чувствовал, что вот-вот рухну. Голос за окном молчал, Макар тоже притих. Простояв в полной боевой готовности ещё с минуту, я медленно протопал по дивану к подушкам, слез на пол, на ощупь добрался до стола и схватил телефон.

— Пошли, — сказал я Макару и хлопнул его по плечу, тот дёрнулся, но не встал. — Пошли быстро, в коридор выйдем, — мой голос дрожал, шёпот рвался сквозь стиснутые зубы.

— Ты чего, — услышал я знакомый голос друга со стороны своей кровати, что стояла впритык к стене в паре метров от меня, — ты с кем?

Рука, которой я трогал неведомое скулящее нечто, в раз покрылась мурашками. Как обожжённый я отпрянул назад, а тёмный, еле различимый комок, что я принял за друга, вдруг поднялся и сбил меня с ног. Макар подпрыгнул на кровати и громко закричал, а посторонний монстр, хрипя и качаясь, понёсся к комнатной двери и с грохотом выскочил в коридор. Падая, я выронил из рук железный гриф, он, глухо стукнувшись о линолеум, покатился под диван.

— Ты видел, видел? — вопил Макар.

Я не нашёл в себе сил ответить, молча включил фонарик на телефоне, нашёл гриф, ползком добрался до окна и обжёг пыльные стёкла белым лучом. Никого. Тогда, сжав железку покрепче, я твёрдым шагом поспешил в коридор, обыскал кухню и веранду, но и там никого не нашёл.

Мы не рассуждали логически, эмоции топили нас в бурных водах страха. Я вернулся в комнату, Макар тем временем накинул на себя куртку и вооружился поднятым с пола двухкилограммовым блином от гантели.

— Лопата есть? — спросил он.

— Ты чего? — воскликнул я. — У меня тварь какая-то в доме, пошли чердак проверим.

И в тот же миг, с какой-то издёвкой сверху нас кто-то громко закашлял, словно никак не мог отхаркнуть застрявший в горле зеленоватый комок слизи. Я в ужасе поднял голову и обдал потолок светом от фонаря. Дёргался бледно-розовый абажур, крошечными хлопьями опадала побелка. Существо, прятавшееся на чердаке, с силой топало на одном месте. Мерзкий кашель межевался с отзывающимся в груди грохотом, Макар дёргал меня за руки и воротник, кричал, что из дома надо бежать, но я не реагировал на его мольбы.

Перед моими глазами плыли в бесконечном мраке тёмной бездны рычажные часы, на одной чаше покоился жуткий образ улыбающейся молчуньи с нездоровой улыбкой, а на другой хаотично дёргался в разные стороны неописуемый сгусток чистого ужаса. Она — до безумия страшная — молила меня разгадать тайну гробиков, а он — неправильный и сводящий с ума своей необъяснимостью — сурово приказывал остановиться и не лезть, куда не следует. А затем с боков на инфернальную картину стал наплывать непрозрачный туман, и рассеялся он лишь под утро. Я обнаружил себя лежащим на кровати, Макар сидел рядом, в одной руке он сжимал гриф, а в другой — железный блин.

Тем же утром мой друг уехал первым автобусом, я сам настоял на этом, и по сей день ни в чём его не виню. А уже днём ко мне в кабинет зашёл дядя Гриша, он был мрачный и грустный, не отрывал глаза от пола, однако говорил быстро и чётко, будто заученный текст. Извинился за своё вчерашнее поведение, сказал, что перебрал со спиртным, а потом, уже уходя, заявил, что меня ждёт директор.

Чувство тревоги вновь вернулось ко мне, когда я, держась за ручку директорского кабинета, как за сухую ручку молчаливой девочки, боялся потянуть её на себя. Но начальник вышел сам, пригласил меня зайти и первым начал разговор.

— От прошлого, — говорил он, — нам никогда не избавиться. Мы тянем его за собой как гирю на цепи, у кого-то эта цепь длинная, такая, что гири не видать, а у кого-то настолько короткая, что прошлое приходится тащить на спине, тут уже от человека зависит. А иногда это и не гиря вовсе, а бочка с навозом.

Я вопросительно посмотрел на директора, а он, наклонившись ко мне, чуть тише заключил:

— Забудь. То, что случилось в школе — случайность. Не тащи за собой чужое прошлое, и тем более не копайся в нём. — Он выпрямился и скрестил на груди руки. — Хочешь, оставайся, работай спокойно, может быть когда-нибудь моё место займёшь, тогда так уж и быть… уйду на пенсию и приоткрою тебе завесу. А о гробиках забудь и к гаражу не приближайся, иначе вылетишь отсюда с такой характеристикой, что о приличной работе забудешь, или того лучше, по статье…

В моём солнечном сплетении взорвался ледяной шар, глаза налились слезами, к горлу подкатил удушающий ком страшной обиды. Я жаждал оскорбить директора, высказать ему всё, что думаю, и добиться страшной правды. Но губы мои сжались до боли, челюсть свело страшной судорогой. В глазах своего начальника я увидел животную ненависть, они напомнили мне жуткие взгляды дяди Гриши и молчаливой девочки.

От работы я не отказался и по сей день преподаю историю и обществознание в деревенской школе. Несколько недель назад умер дядя Гриша. На педсовете директор распорядился закрыть гараж, но сносить его наотрез отказался, и после своего отказа покосился на меня, и это был единственный раз, когда он напомнил мне о гробиках.

Гараж я обхожу стороной, с головой зарываюсь в книги и рукописи, лишь бы не думать о страшной тайне из школьного прошлого.

Но на веранде моей со дня отъезда Макара, затесавшись между тумбочкой и холодильником, пылится лопата. Я иногда поглядываю на неё, представляю, как в свете бледной луны, бьющем сквозь дыру в крыше, рою полную осколков стекла землю, нахожу дюжину маленьких детских гробиков и дрожащими грязными руками откидываю деревянные крышки… впрочем, это всё мысли.

Автор: Евгений Шорстов | @Shorstov

© Все права на озвучивание рассказа принадлежат YouTube-каналу PROROK. Другие озвучки будут считаться нарушением авторского права. Благодарю за понимание!

Послушать можно здесь

ВЕДЬМА ИЗ ХЕЛИНГТОНА

— Что ты там бормочешь, дрянь? — Эрлон, не глядя, пихнул палкой ведьму, заключенную в клетку, которая была закреплена на повозке позади кучерского места. Видимо, попал чувствительно, потому что та взвизгнула, ненадолго прервав свое бормотание. Голос ведьмы постоянно звучал в его голове, отвлекая от скользкой после дождя дороги и ям на ней, в которые могли угодить колёса повозки. Да ещё размокший старый кожаный доспех больно тёр ему шею, обожжённую в схватке ядовитым прикосновением плети его пленницы. Как же он ненавидел этих злобных созданий!

— Мне нужно поесть. Ты же хочешь довезти меня в Бенуа живой, Инквизитор? — слова молодой ведьмы, закованной в освященные кандалы, иглами впивались в мозг Эрлону, вызывая раздражение и слабость.

— Заткнись! И ещё раз попробуешь повлиять на меня Голосом, убью прямо здесь! На меня ваши штучки не действуют, в отличие от тех несчастных, которых вы прикончили, — Инквизитор многозначительно положил незанятую поводьями руку на древко пристёгнутого к сиденью короткого копья с замысловатым витым наконечником.

Ведьма проворчала что-то под нос, уже не пытаясь надавить на волю своего жестокого стража, и, обхватив колени, уселась в углу ржавой и подпрыгивающей на ухабах тюрьмы.

Редкие путники на узкой дороге из Вальмона в Бенуа почтительно пропускали чёрную скрипящую повозку, стараясь даже мельком не смотреть на тех, кто в ней находился. Слишком уж свежо было воспоминание о распространившейся несколько месяцев назад ужасной эпидемии, выкосившей три четверти населения королевства. В несчастье обвинили ведьм Хелингтона. Их необычайные способности не были пустыми словами, наподобие тех сказок, которыми священники пугают простодушный народ.

В полной мере в этом убедились две сотни королевских кавалеристов, посланных во главе со своим командиром Бертраном в деревню Хелингтон после того, как ведьмы разрушили там только что отстроенную церковь и отправили в Вальмон узел с головами нескольких священников и десятка крестьян, возводивших ненавистное им сооружение. Из двух сотен в Вальмон вернулось лишь трое солдат, потерявших коней, оружие и рассудок. Их кожа была сплошь покрыта отвратительными зелеными волдырями, которые лопались и распространяли ужасный запах.

Но гораздо страшнее было то, что эти несчастные умерли, заразив местных жителей, и болезнь, вместе с леденящими слухами, мгновенно распространилась по окрестным селениям.

— Ты думаешь, святоши наградят вас, последних Инквизиторов? Размечтался! Церковь уже изгоняла таких как ты за ересь и вновь сделает это! — снова подала голос ведьма. На этот раз она разговаривала обычным голосом, не пытаясь сломить волю и подчинить себе рыцаря-инквизитора. Эрлону он показался даже приятным. Однако он пока помалкивал, хотя долгая дорога под серым унылым небом его утомила и порядком наскучила. Он уже не прочь был поболтать даже с Найлиндой, последней из выживших ведьм Хелингтона.

— Стой! — он натянул поводья, остановив уставших лошадей.

Повозка, свернув с дороги, остановилась на небольшой полянке, среди почерневших раскидистых дубов, с которых давно осыпалась пожухшая листва. Место вполне подходило для короткого привала и лёгкого обеда. Эрлон спрыгнул с повозки размять затекшие ноги и набрать немного веток для костра. Из-за многочасовой осенней мороси они были сырыми, но ему удалось разжечь их с помощью горючей жидкости из запыленного фиала. Отличная штука, этот жидкий огонь. С его помощью Эрлону и его товарищам по оружию удалось одолеть ведьм, атаковав Хелингтон с разных сторон после неудачи королевской кавалерии. Выплескиваясь из сосудов и соприкасаясь с воздухом, эта невероятная пылающая смесь была способна в считанные мгновения сжечь любую субстанцию. Правда горела она недолго, но её воздействия было достаточно, чтобы превратить воина в полном доспехе в небольшую горстку серой золы. На ведьм она оказывала примерно тоже воздействие, если ведьму заливали горючей жидкостью с головы до ног.

Готовящийся на походном вертеле большой кусок свинины из дорожного ящика через пару минут уже источал приятный запах, от которого у Найлинды потекли слюнки. Она прильнула к ржавым прутьям клетки и жадно впилась взглядом в еду.

— Ты же знаешь, что я говорю правду, рыцарь, — ведьма попыталась снова завязать разговор в надежде уговорить Инквизитора отпустить её, — Церковь ничего вам не заплатит за работу, с которой не справились солдаты. В лучшем случае снова изгонит, а в худшем поступит так же, как со мной. Сожжёт.

— Тебя предадут справедливому суду, ведьма, — Эрлон мельком взглянул на неё.

Ведьма, к его удивлению, оказалась на редкость миловидной особой. В пылу сражения он не особо разглядывал её, одетую в бесформенную накидку, но сейчас ей, кажется, удалось привести себя в относительный порядок. Простенькое серое платье, хоть и измазанное грязью, ладно облегало её соблазнительные формы. Вдобавок, платье было дырявым в нескольких местах, там, где несколько капель жидкого огня Инквизиторов попали ведьме на одежду. Сквозь эти дыры проглядывала бледная кожа и много чего ещё. Волнистые рыжие волосы Найлинды, на удивление чистые после кровавой схватки, мягко спадали ей на плечи.

Ведьма поймала его пристальный взгляд, оторвав взор от аппетитного свиного окорока, и улыбнулась Эрлону. Темноволосый, крепкий парень с честным открытым лицом вызывал в ней странные ощущения. Он подошёл к клетке и отшатнулся, приняв её вид за наваждение.

— Это не морок, я действительно такая, твои кандалы ничего не позволяют мне сделать, рыцарь, — она подняла тонкие руки в стальных оковах, покрытых письменами, и вновь перевела взгляд на еду.

— Ты красивая, ведьма, не такая, как твои сестры, — запинаясь, произнес Эрлон, где-то в глубине души осознавая, что такие разговоры могут привести к беде.

— Найлинда, меня зовут Найлинда, — она с благодарностью взяла с острия ножа кусок мяса, просунув кисть руки между прутьями.

— Эрлон, — машинально произнес Инквизитор, отойдя от повозки на несколько шагов на всякий случай, — Хочешь воды?

— Нет, спасибо, я вдоволь напьюсь её на пытках в монастыре Бенуа, — зло усмехнулась ведьма, несмотря на сердитое выражение лица, не теряя своего очарования, — Ты ведь знаешь, как заканчиваются их суды. Эти толстяки в рясах настоящие садисты…

— Ты и твои сёстры заслужили это, — нахмурился Эрлон, — Вы убили крестьян и солдат и выпустили на наши земли чёрную болезнь. Души тысяч неповинных жертв вопят об отмщении.

Конечно, рыцарь-инквизитор знал многие непристойные вещи о служителях церкви, среди которых попадались разные люди. Но остатки его тайного ордена остро нуждались в деньгах, чтобы восстановить замок Арман, родной дом Инквизиторов. А епископ пообещал за уничтожение ведьм сумму, вдвое превышающую необходимую. За пленницу полагалась особая награда — разрешение от короля на полное восстановление всей мощи ордена, когда-то, по доносу из епископата, разогнанного королевскими войсками.

— Эрлон, мы защищали свой дом и не совались к вам, пока вы не пришли в нашу обитель строить свои храмы. Мы попытались выпроводить их по-хорошему, но они напали на нас. Я молода и уравновешена, а мои сестры стары и вспыльчивы, поэтому прежде, чем я смогла их утихомирить, они разобрались с теми, с первыми людьми. От королевских солдат, которые пришли нас убивать, мы защищались. В чем же наша вина? — после проглоченного куска мяса девушка разговорилась. На её щеках появился лёгкий румянец.

— А болезнь? — недоверчиво спросил Эрлон.

— Наше поселение было построено вокруг хранилища Тёмных, к которому мы вас, дураков, не подпускали сотни лет. Во время боя с солдатами они разрушили его стену и, конечно, заразились. Зная последствия, мы гнались за ними, стремясь уничтожить всех, но нескольким, к сожалению, удалось удрать.

— Ладно как, у тебя всё объясняется, — недоверчиво усмехнулся Эрлон, — Вы, ведьмы, мастерицы управлять людьми и без колдовства. Ничего, монахи вытрясут из тебя, как остановить эту болезнь.

— Я уже подумала, что ты разумный человек. Но я ошиблась, — взгляд девушки похолодел, и она отвернулась от рыцаря.

Больше Найлинда не проронила ни слова, смирившись со своей участью, пока они ехали по узкой лесной дороге. А Эрлон был занят тревожными мыслями о том, что один из его братьев, поехавших в монастырь вперёди него, не вернулся ему навстречу. Монахов нужно было предупредить о том, что с ведьмы ни в коем случае нельзя снимать кандалы. Даже предавать казни и хоронить следует в них.

— Где же Дэйв? — вслух пробормотал он, глядя на редеющий лес вокруг, который через час уже должен был перейти в просторную холмистую местность. Многие мысли терзали его. После беседы, ему стало жалко девушку. Хоть она и ведьма, убившая многих, включая его соратников, но если хотя бы часть того, что она сказала, правда…

— Эй, Найлинда, — позвал он, — Скажи мне, как справиться с болезнью, и я замолвлю за тебя слово на суде.

Ответом ему была тишина. Девушка демонстративно смотрела назад на убегающие вдоль дороги кривые стволы деревьев, которые уже начал снизу окутывать вечерний туман, часто появляющийся в этих местах.

— Значит, ты врёшь мне, раз молчишь, — совсем не убедительно даже для самого себя произнёс рыцарь. Ведьма презрительно хмыкнула.

В двух сотнях шагов от выезда из леса забрезжил светлый овал среди расступающихся дубовых рощ. За ним, в трёх часах езды вниз по склонам холмов, — монастырь Бенуа. Там его ждут братья Дэйв, Джонас, Грегори и обещанная награда. А вместе с наградой и слабая надежда на королевскую милость.

Рыцарей-Инквизиторов наставники с малых лет обучают чуять опасность, а не просто реагировать на факт её появления. Но лишь одному из сотни удавалось развить тонкое предчувствие.

Эрлону почудилось какое-то движение по обоим краям от дороги. Это, конечно, мог быть промозглый октябрьский ветер, шевелящий кустарник, но рыцарь инстинктивно наклонился вперед, когда ветка в десяти шагах от повозки подозрительно наклонилась.

Он опустил голову ровно настолько, чтобы с гудением прорезавшая воздух арбалетная стрела не пробила ему череп.

Эрлон тут же кубарем скатился с повозки, вытаскивая из голенища сапога охотничий нож. Арбалетные стрелы продолжали щёлкать по повозке, застревая в деревянных частях и со звоном отскакивая от прутьев ведьминой тюрьмы. Две или три стрелы пролетели между прутьями и задели плечо Найлинды. Она вскрикнула и зажала рану ладонью.

Через мгновение на ошеломлённого Эрлона с боевым кличем хлынули из кустов королевские солдаты с мечами и алебардами. Стрельбы больше не было. Видимо, каждый из них сделал свой выстрел и теперь атаковал Инквизитора врукопашную.

Охотничий нож — жалкое оружие против алебард и двухфутовых тяжёлых мечей, но только не в руках Эрлона. Он действовал молниеносно. Ещё не совсем осознав происходящее, Эрлон уклонился от нескольких ударов и вонзил нож в шею ближайшего солдата, пытавшегося зайти ему за спину. Затем выхватил из ослабевшей руки врага меч и описал смертельную дугу, рассекая тяжёлым лезвием звенья кольчуг, плоть и кости. Три тела почти одновременно рухнули на землю. Терпкий запах крови разнёсся по лесу.

Противников у Эрлона осталось пятеро. Намётанный глаз рыцаря определил опытных и сильных воинов.

«Не иначе, как гвардейцы епископа», — мелькнула мысль у рыцаря, продолжавшего отбивать удары смертельных лезвий. Одному из алебардщиков удалось всё-таки слегка зацепить ногу Эрлона, за что он тут же поплатился жизнью. Однако рыцарь стал двигаться заметно медленнее, чувствуя нарастающую боль, и захромал. Он с трудом справился ещё с двумя противниками, затем его оттеснили к повозке, заставив прижаться спиной к решётке. Оставшиеся двое бойцов прекрасно фехтовали, постоянно атакуя и прикрывая дыры в защите у товарища. Характерная тактика гвардейцев епископа — сражаться парами. Они несколько раз ранили в обе руки ослабевшего Инквизитора, мощный удар выбил меч из окровавленной ладони. Ещё один удар подломил Инквизитору ногу. Обезоруженного полуживого рыцаря поставили на колени…

— Пора тебе присоединиться к твоим братьям, еретик, — довольно заявил бородатый солдат в кирасе с позолоченным священным грифом, приставив меч к шее Эрлона. Второй стоял в двух шагах позади него, держа наизготовку алебарду.

Если бы Эрлон не был так изранен, он бы смог выбить оружие или хотя бы попытаться, но у рыцаря совсем не оставалось сил.

— Что вы сделали с моими братьями? — спросил он, уже догадавшись, что епископ вновь предал орден.

— То, что сделаем сейчас с тобой! — взвизгнул как-то неподобающе своей мощной фигуре бородач и занёс меч для последнего удара.

Эрлон прикрыл глаза.

— Ты ведь не хочешь этого делать солдат, — спокойный повелевающий Голос ведьмы заставил гвардейца замереть.

— А ты, с алебардой, как тебя зовут? — обратилась Найлинда ко второму солдату.

— Джеф Дог, — солдат отвечал с неохотой, подчиняясь слабому Голосу. Из-за блокирующих способностей кандалов с рунами она едва удерживала их обоих под контролем. Эрлон попытался встать, но раненная нога не слушалась, и он снова упал на колено. Солдат, назвавшийся Джефом, вот-вот мог снова овладеть своей волей. Он уже почти справился с магическим внушением, когда Найлинда решила рискнуть.

— Твой товарищ вчера убил твою семью, Джеф. Отплати ему! — она вложила в последнюю фразу все свои умения и указала перстом на второго солдата, стоявшего столбом.

Если бы у Джефа не было семьи, у неё бы ничего не вышло, но ведьме повезло. Джеф изо всех сил опустил лезвие алебарды на голову своего бородатого товарища и напоролся грудью на выставленный для защиты меч. Оба ещё секунду с удивлением смотрели друг на друга, а затем повалились на истоптанную, пропитанную кровью землю.

— Спасибо, — прохрипел Эрлон. Он с трудом смог менее израненной рукой вытащить ключ от кандалов из-за пояса. Причудливый латунный ключ был привязан бечевкой, но она была достаточно длинна, чтобы дотянуться до руки ведьмы. На миг Эрлон почувствовал тепло руки Найлинды, затем мир в его глазах потемнел и исчез.

Инквизитор очнулся, когда в лесу наступила полная темнота. Его руки и ноги болели, но ран на них не было. Место вокруг было незнакомым. У костра, горящего необычным синим пламенем, он увидел свою бывшую пленницу. Найлинда, что-то нашептывая, бросала в чудное пламя пучки травы и порошки, которые вспыхивали и едко пахли. Ведьма, услышав, что он зашевелился, подошла к нему.

— Я уже благодарил за своё спасение? — неуверенно спросил Эрлон.

— Да. Хотя мне следовало тебя убить или бросить на месте той бойни. За Хелингтон и моих сестёр. Но все долги, по-моему, уплачены. Теперь ты знаешь, кто твой настоящий враг.

— Долги не уплачены, они убили моих братьев! — зло крикнул Инквизитор и стал осматриваться в поисках оружия. В кустах всхрапывали две осёдланные вороные лошади, укрытые попонами.

— И что дальше? Будешь сражаться со всей королевской армией и обычными людьми, которых обманывает церковь?

Эрлон опустил голову. Конечно же, он не знал, что ему делать.

Ведьма приблизилась к нему и положила ладони на его заросшие жёсткой щетиной щеки. Она на мгновенье задумалась, глядя на лицо мужчины. Без кандалов она уже всё знала. Что Эрлон сирота, вчера ему исполнилось тридцать, он обожает собак и теперь он последний из ордена Инквизиторов.

— Едем со мной в Равеллум, город тысячи тайн. Мне в этом королевстве больше нечего делать. А тебе месть вряд ли вернёт братьев. Люди сами разберутся со временем, что им нужно.

— Она уже отступает. Все, кто заболел, уже выздоровели или умерли. Даже если солдаты вновь полезут в логово Тёмных, то не заразятся. Эта защита была одноразовой. А с печатью в само логово, надеюсь, им не справиться.

— Тогда один поцелуй, и едем, — неожиданно Эрлон привлёк к себе Найлинду и страстно поцеловал. Она ответила ему. Два ранее ненавидящих друг друга существа слились воедино.

Далеко на Западе их ждали Великие дворцы Равеллума, хранящие древние тайны бесконечных подземных лабиринтов…

Я заснул посреди полета, а проснулся в пустом самолете

Я никогда не делал этого раньше. Понимал в теории, что могу отреагировать хуже, чем большинство, но черт… Даже предположить не мог, что буду настолько напуган полетом

Новые переводы в понедельник, среду и пятницу, заходите на огонек

А вы знали, что за прошлый год потерпело крушение 86 самолетов гражданской авиации?

Именно эту потрясающую статистику я прочитал в вестибюле аэропорта ровно перед тем, как сесть на свой самолет. Думаю, можно не описывать, насколько это меня подбодрило? Это был мой первый полет, и чтение об авиакатастрофах совсем не помогало.

Я остановился на мгновение, занеся дрожащую ногу над площадкой трапа. Стюардесса одарила меня белозубой улыбкой и попросила билет. Я подал его потной ладонью. Стюардесса, мельком глянув, повела рукой, приглашая меня в самолет. Я и так уже превратился из человека в комок нервов, а теснота салона только усугубила ситуацию. К счастью, мне досталось место у окна.

Я утер пот со лба, украдкой оглянувшись по сторонам с внезапным стыдом, убеждаясь, что никто меня не видел. Упал на свое место и глубоко вдохнул. И еще раз. Грудь равномерно поднималась и опускалась, но сердце билось все так же яростно, а глаза все так же заливал соленый пот.

Через несколько минут салон наполнился гулом двигателей. Скорость росла, а вместе с ней и камень, давящий мне на грудь. Все быстрее и быстрее. И вдруг, когда мы уже вот-вот должны были начать подниматься, нос самолета будто подпрыгнул на невидимой кочке и резко ухнул вниз с глухим ударом. Я испуганно вскрикнул. Где-то сзади рассмеялся ребенок. Черт, как же неловко. В результате я пришел к компромиссу с самим собой и просто крепко зажмурился. Самолет набирал высоту, а мою грудь все сильнее и сильнее сжимало давление. В какой-то момент я испугался, что еще чуть-чуть и меня раздавит…

Но нет. Спустя несколько тяжелых минут, все прекратило. Мы просто полетели вперед. Адреналин схлынул. Дрожащими руками я отстегнул ремень безопасности.

– Какие-то проблемы, сэр? – Та же стюардеса, что встретила меня в входа, подошла и предложила воды.

Я схватил бутылку, буркнув “нет”, и уставился на белые облака за окном. Но время шло, картина не менялась, и со временем скука сменила панику.

В конце концов я решил, что летать не так уж и плохо. Просмотрел список фильмов, не нашел ничего подходящего, зато выбрал пару игр и выпал из реальности на следующие полчаса.

Прошло совсем немного времени, и свет в салоне выключили, оставив лишь тусклую голубую подсветку. Пассажиры ворочались на своих сиденьях, пытаясь заснуть. Я решил последовать их примеру, просто чтобы скоротать время. И это было худшее мое решение.

Слабый шепот пронесся по салону, когда я уже почти провалился в сон, почти неуловимый расслабленным разумом. Я заснул.

Пару часов спустя я проснулся. Протер глаза. Огляделся.

Я моргнул, снова протер глаза, но тускло освещенные сиденья остались пустыми. Как будто все пассажиры исчезли. В животе мгновенно разверзлась бездонная яма, во рту пересохло. Я поднялся с места и пошел по проходу, яростно крутя головой из стороны в сторону. Никого. Прошел в следующий салон, раздвинув занавески, но и там не было ни души. Проверил туалеты. Пустые.

Мой мозг, как мог, старался рационализировать ситуацию. Может быть, я проспал посадку? Иронично, насколько важной мы считаем рационализацию в стрессовых ситуациях. Буквально отдаем ей первый приоритет. Я подошел к окну и поднял пластиковую штору… Темное небо и слабые очертания облаков цвета виски. Черт. Ситуация понемногу складывалась, и от этого у меня внутри похолодело.

Я один в самолете на высоте 10 000 метров в воздухе.

И я сделал то, что первое пришло в голову. Побежал к кабине пилотов. Миновал один салон, другой, продираясь через занавески… А потом еще. И сколько бы я не бежал, по ту сторону чертовых штор открывался следующий салон. Пот тек ручьем. Сердце испуганным кроликом билось в груди. Сколько бы салонов я ни оставил позади, добраться до кабины пилотов не получалось. Только все то же небо и те же громады облаков за окнами. Только все та же голубоватая подсветка. Все тот же темно-синий ковер на полу.

Посреди тридцатого по счету салона я просто рухнул на пол в проходе, еле дыша. Вся одежда была мокрой от пота, в горле стоял комок. Черт! Нужно выбраться из проклятого самолета!

Внезапно низкий гул наполнил мои уши. Я напряг слух. В звуках читалась мелодия, ритм. Безмятежность и печаль. Я обернулся и увидел женщину в паре рядов позади меня. Точнее, ее затылок. С трудом поднявшись, я подошел к ней, отчаянно нуждаясь в помощи…

И остановился как вкопанный, осознав, что показывает экран перед ней. Меня. Меня, стоящего за ее спиной. Меня, под прицелом невидимой камеры. Женщина перестала напевать и медленно повернула голову.

И от вида ее лица у меня кровь застыла в жилах. Стюардесса, та самая, что встретила меня у входа, та, что принесла мне воду. Вот только глаза ее были налиты кровью, а веки срезаны. И губы изогнулись в улыбке, прорезающей лицо от уха до уха.

– Какие-то проблемы, сэр? – спросила она размеренным голосом.

Я отшатнулся от нее и чуть не упал, а потом побежал прочь не оглядываясь. Я бежал и бежал, пока не споткнулся и не рухнул на мягкий ковер. В панике оглянулся… и увидел бутылку с водой. Мою бутылку. Ту, что я взял у стюардессы перед тем, как заснул.

Чего ей от меня надо? Впервые с начала безумного марафона я осмелился оглянуться за спину. Никого. К счастью. Я был совсем один. Что же теперь делать? Как выбраться, когда выхода нет? Занавеска впереди затрепетала, заставив у меня волосы на загривке встать дыбом. Стюардесса вошла в салон.

– Какие-то проблемы, сэр?

Я медленно попятился в шоке, спотыкаясь на ходу… врезался спиной во что-то твердое… повернулся…

И снова оказался с ней лицом к лицу.

– Какие-то проблемы, сэр?

В панике озираясь, как загнанное животное, я вдруг увидел, что все места теперь были заняты. Заняты женщинами с одинаковыми лицами. С лицами, как две капли воды похожими покореженную гримассу стюардессы.

– Какие-то проблемы, сэр?

Их голоса в унисон прогремели по салону. Их голоса потрясли меня до глубины души. Я вырвался и в панике бросился в соседний салон… И там были они. Везде. На каждом месте. И я снова побежал. И на этот раз к аварийному выходу.

Стюардессы следовали за мной. Стук их шагов раскаленными гвоздями впивался мне в мозг. Я повернул колесо… дверь поддалась. Черт, да я скорее прыгну, чем снова окажусь лицом к лицу с ними!

Дверь открылась, и меня затянуло в чернильное небо.

Холод. Лютый холод пробрал меня до самых костей. Проник в душу. Я падал в черно-синее небо, пронзая облака. Ждал ужасной смерти. Ждал момента, когда врежусь в землю на бешенной скорости. Переломаю все кости в хрупком теле. Проживу последние моменты в адской агонии боли.

И в голову мне само собой проскользнуло горькое воспоминание о том, что привело меня к этой минуте. Как я садился в самолет. Как заснул… Трудно это описать, но меня будто затянуло в последние проблески проваливающегося в сон разума….

Я очнулся в самолете на своем месте. Все еще ледяной после лютого холода заоблачных высот. Все еще чувствуя, как ветер свистит в волосах. Постепенно ощущение свободного падения прошло, тепло кабины и шершавая ткань сиденья снова тронули мою кожу. Я неведомым образом перенесся ровно в тот момент, когда вот-вот готов был заснуть. И больше не смыкал глаз.

Пара мучительно-страшных часов полета наконец миновала. Самолет приземлился. Боже, да я был безмерно счастлив снова почувствовать землю. Я думал, что все это было просто сном. Кошмаром, спровоцированным страхом полетов. Но то, что произошло, когда я сходил с самолета, заставляет меня в этом усомниться.

Все та же стюардесса прощалась с каждым из нас, стоя в дверях. А когда я проходил мимо…

– Какие-то проблемы, сэр?

До сих пор не могу вспомнить без дрожи. Пулей я слетел по трапу, расталкивая пассажиров. Благополучно добрался домой.

Но я не стал бы этого писать, если бы дело было лишь в страшном сне. Я публикую эту историю, потому что мне нужна помощь.

Я снова видел ее. Стюардессу. Сегодня. За моим окном.

Я не могу выйти из комнаты. Сколько бы раз я ни прошел через дверь, я все равно оказываюсь снова в своей спальне.

А она пристально смотрит на меня своими красными глазами без век, пока я пишу этот пост.

И боюсь, окно не сможет ее удержать.

Телеграм-канал, чтобы не пропустить новые посты

Еще больше атмосферного контента в нашей группе ВК

Перевела Юлия Березина специально для Midnight Penguin.

Использование материала в любых целях допускается только с выраженного согласия команды Midnight Penguin. Ссылка на источник и кредитсы обязательны.

Миазмы

Город Воронеж, остановка «Дом архитектора», бывший «Детский мир». Заброшенный подземный переход: четыре лестницы, соединённые двумя широкими бетонными трубами, — посреди одной найден растерзанный труп молодого парня. При обыске остатков верхней одежды, среди прочих личных вещей, был обнаружен флеш-накопитель объёмом 16 гигабайт, с одним текстовым документом — письмом неизвестному адресату — и несколькими фотографиями.

Содержащийся в документе текст приведён без сокращений. Фотографии засекречены и не могут быть опубликованы.

Самым трудным было осмыслить всё и решиться написать это. Психолог говорил, что мне нужно писать, когда становится страшно.

Прости за странное начало, мне нельзя останавливаться и обдумывать написанное, времени всё меньше.

Самое странное, что можно было сделать в моей ситуации — это сесть за компьютер и написать о произошедшем, но иначе я не могу успокоиться. Меня колотит, ноги отказываются идти.

Я не могу позвонить тебе, не могу написать сообщение, мне кажется, что нависшей надо мной опасности под силу прослушивать звонки и контролировать мои выходы в интернет. Поверь, я не хочу подставлять тебя и тем более подвергать опасности, но предупредить просто обязан, чего бы мне это не стоило.

Ты, наверное, помнишь, что у меня в конце коридора из-за шкафа выглядывает дверной косяк. Дело в том, что до нашей семьи в этой квартире жил какой-то чиновник. Он пробил в стене дыру и соединил две квартиры, чтобы жилплощадь увеличить. Потом его посадили. А мы, как въехали, эту дверь заварили. Мама собиралась её обоями заклеить, но что-то не сложилось. А потом, как они с отцом погибли, мне стало совсем не до этой ерунды.

Ты не смейся только, я не мистифицирую. Квартира по другую сторону двери, кажется, какая-то нехорошая. Чиновника посадили вскоре после объединения квартир — это первое. До него там жили два брата, монтажники какие-то, и оба через пару недель после переезда на одном турнике посреди коридора повесились — это второе. Кто до них там проживал, не знаю, но мой сосед снизу говорит, что про неё ещё с начала нулевых разные байки ходят. Говорили, что там в стене арматура радиоактивная замурована, представляешь. Люди ходят, спят, едят, а сами постепенно слетают с катушек и умирают. А ещё на остановке знакомую бабку расспросил, говорит, в конце девяностых там какой-то маньяк трёх беспризорников удерживал, приковал их на цепи к трём батареям в комнате, чтобы они друг до друга не добрались, и оставил умирать.

Мне после всех этих историй как-то неспокойно стало. Хожу по коридору, кошусь на эту дверь, а в груди всё инеем покрывается. Прикупил себе в хозтоварах железный засов, кое-как приладил эту железяку к двери, четыре самореза испортил, но вроде крепко посадил. Только не помогло мне. Смотрю на эту конструкцию и, знаешь, бывает смотришь на молодую мать с коляской, и вот она останавливается, на секунду отрывает руку, телефон достать или нос почесать, а ты смотришь на эту коляску, которую никто не держит, и сердце от жути сжимается. Мать вроде рядом, в паре сантиметрах, но она не держит коляску! Вот и здесь, вроде всё на месте, сварочный шов, засов, но как будто что-то не так. Ну я и задвинул дверь шкафом, забил его всяким хламом, для веса, и вроде отлегло.

А на прошлой неделе, через пару дней после нашей с тобой последней встречи, я услышал, как кто-то в эту дверь стучит! Дело было утром, я только-только открыл глаза, проснулся раньше будильника, а в по двери что-то колотит. Меня точно пришили к простыне, даже пошевелиться не мог, уже придумал себе, что это зло из пустой квартиры проголодалось и ко мне пришло. А потом до меня донёсся сначала громкий кашель, а потом разговоры. Меня отпустило. Решил, что злая квартира получила новых жильцов.

Но вот в чём дело. Голоса слышу, и кашель противный, такой свистящий и одновременно влажный. Но слов разобрать не могу, и тогда не смог. Как будто от деменции загибаюсь, звуки знакомые, интонации тоже, и слышимость хорошая, а смысл фраз понять не могу.

В тот же день встретил на лестничной клетке соседку, которая живёт напротив, и между делом поинтересовался, не знает ли она чего о новых жильцах. Та только плечами пожала и вниз потопала.

А вечером, когда пришёл с работы, пока искал ключи в кармане, как-то невзначай на соседскую дверь посмотрел, и, ты только представь, в этот самый момент, как я голову повернул, с той стороны кто-то засмеялся. Издевательски так, точно напугать меня хотел. А я по дурости своей возьми да в ответ засмейся, тоже с такой зловещей интонацией. И вдруг оттуда со страшной силой ударили, железная дверь ещё секунд пять дребезжала. Меня пот прошиб, я чуть губу себе не откусил от ужаса, быстро открыл свою дверь и заперся изнутри. Потом немного успокоился, но осадок неприятный остался, всё-таки больше их тут живу, а они, новосёлы хреновы, меня пугать вздумали.

Посреди ночи подскочил с кровати…

Веришь вот, сейчас пишу это, а у самого пальцы леденеют, ты даже не представляешь, как мне страшно, с ума бы не сойти.

Посреди ночи, говорю, подскочил с кровати, и не пойму никак, что произошло. В голове сразу тихий хриплый шёпот напомнил золотое правило, мол, если проснулся ночью без причины, значит на тебя кто-то смотрит. А я вообще ничего не вижу, темнота абсолютная, даже собственных рук не разглядеть. Начал себя по щекам хлопать, а они у меня в мурашках. Лоб в поту, в горле сухо, а в душе пожар, чувствую, что сейчас завою от ужаса, но ещё больше боюсь звук издать.

И тут прямо подо мной смех. Ох, боже, я сейчас весь продрог, писать это страшно, от макушки до ног как иголками прошлись. А ты представь мои чувства в ту ночь. Смех тихий, но по-прежнему издевательский. Я быстрее на пол, упал неудачно, коленом в стену въехал, но стерпел. До выключателя кое-как допрыгал, хлопнул по нему, думаю, сейчас тварь прямо у меня перед лицом окажется. Но в комнате пусто, ни души, кроме меня, всего мокрого и дрожащего, как на морозе.

Постепенно обмозговал ситуацию. Всё никак не мог понять, как подо мной мог кто-то смеяться. Кровать у меня сборная, помнишь же? Без основания, матрас на ДСП, а они на трёх опорах. Никак под меня не залезть, только если матрас поднимать и в щели проскакивать. И вот стою я, думаю об этом, чувствую, что колени начинают трястись. Видимо, подсознание уже догадалось, а я за ним ещё не успел. И вдруг, как обожженный, выбежал из спальни, на кухне схватил нож и вжался в угол. Я решил, что этот смеющийся упырь поднял кровать, залез под неё, а потом она стукнулась об пол, отчего я и проснулся.

Сидел в углу минут десять, если не больше, потом на ватных ногах дошёл до входной двери, проверил замки, убедился, что всё закрыто. Сам проскользнул в гостиную, включил музыку на компьютере, чтобы не страшно было, и пошёл твёрдым шагом с ножом в руке прямиком за чудовищем. Еле поднял кровать с матрасом, но никого не нашёл.

На следующий вечер пригласил в гости Ларису, она с собой притащила своего корги, говорит, пусть побегает тут, пока мы кино смотрим. Я всё думал, рассказывать ей про ночь или нет, ещё подумает, что я трус какой-то. Но решился всё-таки. Она меня сразу успокоила, сказала, что часто на границах сна — когда уже почти уснули или только проснулись — люди слышат разные звуки. Например, думаешь о том, как тебя дед по имени зовёт, и отчётливо слышишь его голос. Или вспоминаешь мелодию будильника и вздрагиваешь от неё, хотя в комнате тишина. А у меня вот смех отпечатался в памяти.

И знаешь, помогло, как камень с души. Я уже себя трижды проклял за то, что вместо действий, вертелся на месте, как флюгер, становясь то параноиком, то бесстрашным рационалистом. Но к несчастью спокойствие длилось недолго. Мы сидели перед телевизором в гостиной, когда Ларисин корги принёс в зубах глаз. Я сфотографировал его, это не бутафория и не похожий кусок курицы, а настоящий глаз! И рожа у пса в кровище, мы уж думали, что поранился, но он даже не скулил, положил рядом с нами эту мерзость и сел рядом. Лариса в панике потащила питомца в ванную, обмыла, вытерла, ещё раз осмотрела, нет ли ран. А я тем временем места себе не находил, как заведённый по квартире носился, во все углы заглядывал, и как будто неведомая сила мне мозги запудрила, ты только подумай, не удосужился проверить за шкафом в коридоре.

Не помню уже, что на нервах сказал Ларисе, извинялся за что-то, искал объяснения, но мысли путались, язык заплетался. Проводил её до остановки, а сам как вернулся, так словно прозревший быстрее к шкафу. А там вся заваренная дверь в крови. Ты не подумай, что я напутал или на нервах себя накрутил, все фотографии ищи на флешке.

И кровь не пятнами стелется, а сочится из щелей по бокам. Меня, наверное, всего свело судорогой. Я с омерзением дотянулся до медной ручки, дёрнул на себя, и дверь поддалась. Никакого сварочного шва не было, теперь оттуда брызгали красные струйки, в нижней щели что-то застряло и противно хлюпало. Это были подгнившие кусочки мяса, и я почему-то очень сомневаюсь, что оно принадлежало какому-нибудь известному животному.

И эта чёртова дверь, она показалась мне такой хлипкой и ненадёжной. Только прилаженный мною же засов сдерживал ту мерзость, что изо всех сил старалась пробиться с той стороны в мою квартиру.

И этот запах. Так смердит мясо, забытое на неделю в целлофановом пакете. Он вони заболели виски, в груди зашевелились вязкие потоки рвоты. Я ринулся к компьютеру, хотел написать Ларисе. Съедающее меня изнутри чувство вины межевалось с выжигающим душу ужасом. Было очень неудобно, что её пёс мог отравиться гнилым мясом, подброшенным соседями, но в то же время я понимал, что переживать об этом в моём положении — несусветная глупость.

Пошевелил мышкой. Монитор зажёгся. И увиденное сломало что-то внутри меня. На экране большими буквами было напечатано: «СНИМИ ЗАСОВ, СВОЛОЧЬ».

Я верю тем, кто заявляет, что за ночь поседел от ужаса. По волосам словно пропустили ток, я затрясся, будто приговорённый на электрическом стуле. В припадке уронил со стола клавиатуру, разбил кружку с недопитым кофе, скрутился, как раненый в живот, и едва не задохнулся от кома в горле.

Как нашатырный спирт на меня подействовал звонок телефона. Взяв себя в руки, я поднял трубку, даже не обратив внимания, что звонят со скрытого номера. Тихий старческий голос в приказном тоне пробурчал: «Не смей звонить никому, падла…»

Я не дослушал, сбросил и дрожащими пальцами набрал «02». Пошли гудки, потом неприятные стуки бьющейся о пластиковый корпус трубки, а затем послышался голос: «Я же сказал, не вздумай, скотина!» Слова разрывной пулей влетели в голову.

Еле поднялся, вышел в коридор, взял куртку, хотел покинуть квартиру, но, взявшись за ключ, услышал смех в подъезде. Вернуться бы сейчас в прошлое и отвесить себе звонкую пощёчину, отогнать от глазка, не дать увидеть то раздирающее сознание порождение, занявшее лестничную клетку.

Господи, как же мне страшно вспоминать это воплощение уродства. Я могу ошибаться в деталях, но в общих чертах ошибиться невозможно. Пёстрые жёлтые трубы, покрытые чёрными перьями и извивающиеся, как дождевые черви, тянулись из соседней квартиры к большому, размером с дверь, мохнатому комку. Из этого эпицентра мерзости прорастали тонкие, как у мухи, лапки и бурые изогнутые отростки, походящие на обугленные культи человеческих рук. Всё это создание извивалось, тряслось, сворачивалось в невозможные формы и растягивалось, испуская чёрный дым. До сих пор жалею, что не успел его сфотографировать.

Я отпрянул от глазка и помчался в другой конец коридора, проверить засов, как вдруг обнаружил, что моё лицо и руки покрыты мерзкой серой плёнкой, походящей на молочную пенку. Содрал её с себя, бросил на пол, добежал до засова. Дверь, посвистывая смазанными кровью петлями, болталась взад-вперёд. Засов всё ещё держался, но пара удерживающих его саморезов уже поблескивала верхней частью резьбы, будто намекая мне, что в квартире больше нельзя задерживаться. Но куда я мог пойти? Ведь на лестничной клетке всё ещё смеялся ужасный выродок.

Тогда я забаррикадировал обе двери, а сам заперся в гостиной, сел за компьютер и стал писать это.

Обещаю, я постараюсь как можно быстрее найти какой-нибудь способ запечатать этот кошмар и не дать ему расползтись дальше. Как будет возможность — сразу с тобой свяжусь. Главное — сохрани фотографии.

Моя квартира уже заполнилась проклятыми миазмами этой гадости, просочившейся из соседней квартиры. Но я чувствую, что пока пишу, прилипнув к монитору, им до меня не добраться. Так легче переживать окружающий кошмар.

Теперь я намериваюсь сохранить всё, вылезти из окна на крышу магазина, спрыгнуть на землю. И, понимаешь, я будто чувствую, что меня караулят под окнами, этот смеющийся урод точно кинется за мной, на этот счёт сомнений не осталось. Но я придумал, как его запутать, я перебегу дорогу по закрытому переходу! Осталось только решиться. Флешку брошу в твой почтовый ящик. И если ты сейчас читаешь это, то у меня получилось, и не всё ещё потеряно.

----Автор: Евгений Шорстов | @Shorstov2022© Все права на озвучивание рассказа принадлежат YouTube-каналу DARK PHIL. Другие озвучки будут считаться нарушением авторского права. Благодарю за понимание!Послушать можно здесь

СЛУЧАЙ В АРХИВЕ

В дверь кабинета начальника управления робко постучали.

- Проходите Рязанцев, проходите. Как вам в наших архивах, после оперативной работы в Питере? Скучновато, наверное? - высокий седовласый подполковник пододвинул к себе поближе пачку запыленных пожелтевших бумаг, принесенных молодым человеком.- Виктор Степаныч, я тут странные документы обнаружил за семьдесят второй год, и бухгалтерскую отчетность на обеспечение командировочной группы. Хотел вот у вас спросить. Вы как раз начинали здесь работать, - парень в погонах младшего лейтенанта раскраснелся и запнулся.- Что странного в старых отчетах, Игорь? - суровым голосом спросил подполковник. - Обычные командировочные листы, приказ об осмотре старой базы на ее пригодность под нужды нашего управления.- Понимаете, товарищ подполковник, командировочные листы туда и обратно, а по бухгалтерии смотреть - так они в одну сторону поехали, назад не возвращались. Вот смотрите: капитан Григорьев, старший лейтенант Кулик и гражданский Покровкин, преподаватель академии РАН. Офицеры-то понятно, а ученому чего надо там было? Туда инженера отправлять надо, а не академика, - Игорь наконец-то справился с собой, его голос стал ровным и спокойным.- Интересно, интересно. - перекладывая старые бумаги, поморщился Виктор Степанович. - Кемеровская область - свет не ближний, может, документы где и потерялись, мало ли. Сорок лет прошло, тут черт ногу сломит.- Люди потерялись товарищ подполковник, - тихо, но уверенно сказал Игорь. - Я по ним данные поднимал, они из командировки домой не приехали. А из нашей конторы им ничего не объяснили, всё под грифом секретности.Он достал пожелтевшую папку из своего потрепанного кожаного портфеля и положил прямо перед подполковником.- Дело заведено в тысяча девятьсот сорок третьем… - поразился Виктор Степанович. - Материалы на немецком все, ни беса не пойму.- Сзади копии перевода. Почитайте - весьма любопытно, местами до дрожи, - младший лейтенант с подозрением уставился прямо в глаза начальника, закрытые толстыми зеркальными линзами очков в роговой оправе. Тот же, не обращая внимания на пристальный взгляд подчиненного, углубился в изучение документов.

Из дела № 235697

"Я, Густав фон Краузевиц, оберлейтенант абвера группы "ОсТ", прошёл подготовку в Квинцзее близ Бранденбурга. Цель заброски - уничтожение исследовательского центра №23 НКВД. Я единственный выживший из восьми человек группы. Мы были лично отобраны Канарисом, что ещё раз подтверждает необычайную важность нашей миссии. Я добровольно сдался группе советских солдат в надежде защититься от ужаса, найденного нами в глубине сибирских земель. Прошу передать мои записи вашему руководству.Наше командование отправило нас вслепую с целью уничтожения секретной разработки русских с кодовым названием "Рептилия".Русские относятся к секретности как к игрушке. Для них безопасность сводится к окутыванию территории колючей проволокой и полусонному караулу, который может проморгать целую дивизию диверсантов. Первой задачей был сбор возле заброшенной деревни – до ближайшего населенного пункта сотня километров. Все члены группы были там в положенное время. Старшим группы был назначен оберст Халфман, раздавший всем листы с подробной инструкцией по уничтожению советской базы. Решили отдохнуть день в шести километрах от объекта.

Природа этой дикой страны величественна и необычайно красива. До войны я не раз бывал в России как журналист газеты "Die Zeitung", но глубина и масштабы лесов, которые местные называют тайгой, поражает всякое воображение. На бескрайних просторах легко затеряется два десятка европейских стран. Только здесь я понял, с каким гигантом сцепилась в смертельной схватке великая Германия. Три года войны с Советским Союзом дали понять, что победитель предрешен. Я не великий тактик, но я вижу это в глазах наших солдат, они не понимают этой войны. Фюрер ударился в мистику, ищет самые невероятные методы для победы. Были созданы целые подразделения по розыску всевозможных "специальных объектов" и похищению новых разработок вооружений. Особый интерес для абвера носят работы русских над биологическим оружием, по принципу «раз у нас не хватает солдат, значит нужно сделать их непобедимыми».Обо всём этом я размышлял, когда мы с агентом Ребером отправились уточнить местоположение постов охраны.

В здешних лесах мало света, большие хвойные деревья и почти полное отсутствие кустарников. Зато внизу очень много мха. Идеальный помощник для диверсанта, заглушает шаги. Животные почти не появлялись, только мелкие грызуны сновали между деревьями. Моё внимание привлекли большие норы полуметрового диаметра, почти вертикально уходящие вниз. Вилли сказал, что наверное это норы росомах, но почему их более полутора десятков в одном месте, объяснить не смог. Ну и в конце концов, мы же не животных изучать прибыли. Единственное, чего приходилось опасаться, это советской контрразведки, которая могла отследить перемещения агентов и выйти на всю группу, поэтому парабеллумы держали наготове.На периметр объекта вышли к полудню. Пока Вилли со своей снайперской винтовкой искал наиболее удобную позицию, я прополз вдоль северной стороны советской базы и не обнаружил охраны ни на одной вышке. Да и сами ряды колючей проволоки были покосившимися и местами разорванными. Не верилось, что именно здесь аэрофотосъёмка, сделанная полгода назад, выявила движение автоколонны к базе и обратно и все признаки расквартированного батальона охраны.

Погода испортилась, из низких тяжелых туч хлынул проливной дождь, ветер взвыл в поваленных рядах проволоки. Мне показалось, что что-то черное мелькнуло на одной из вышек, но двигался явно не человек, и я успокоился. Укрывшись под плащ-палаткой, я зарисовал схему расположения постов и проходов в колючей проволке, а Вилли объявил, что минных полей нет. Он также сказал, что заметил движение на базе, но люди, увиденные им через цейсовскую оптику, как-то странно быстро двигались, и чётко их рассмотреть не удалось.Приказав ему наблюдать за лагерем и не обнаруживать себя, я двинулся в обратный путь за основной группой. По дороге я снова наткнулся на ряды круглых провалов земле и не удержался, чтобы не заглянуть в один из них, посветив туда фонариком. Луч света затерялся где-то в глубине, и у меня возникло чувство, что на меня оттуда тоже смотрят. Не покидало оно меня и всю дорогу. Я затылком чувствовал, что за мной наблюдают с деревьев, но как ни старался кого-то рассмотреть в кронах лиственниц, при такой пасмурной погоде ничего не увидел.

В лагере Халфман подозвал меня к себе и назначил своим заместителем. Дал ознакомиться с документами. Оказывается, русские здесь обнаружили какой-то вид очень крупных ящериц, очень сообразительных пресмыкающихся. Они уничтожали охотников, вторгшихся на их территорию. Местное население называет их "ора". Говорят, что выпив кровь "оры", человек становится в десятки раз сильнее и не чувствует боли. Потому здесь и была развернута база, охраняемая НКВД. Отловив пару десятков особей, ученые выделили ряд очень интересных ферментов. Несколько раз прибывали колонны с заключенными для испытаний. Об этом свидетельствовали данные трёхмесячной давности. Тогда я понял, что за мной наблюдало с деревьев, но что за непонятные люди на базе и где охрана, было все равно неясно.

В 2.30 оберст скомандовал группе выход. Взрывчатки было очень много, её тащил даже Халфман. Неясно, зачем ее столько было нужно, вся база - четыре расположенных по квадрату здания. На полдороги к назначенному пункту совершили остановку, чтобы связаться с Вилли. Но радиостанция Ребера молчала. Не успели мы обсудить эту ситуацию, как сзади раздалась автоматная очередь нашего замыкающего Ганса. Он шел в пятидесяти метрах позади, прикрывая группу, и должен был открывать огонь лишь в случае крайней необходимости. С мыслью, что нас выследили советские контрразведчики, мы ринулись назад и увидели три тени, метнувшиеся в полутьму леса. Ганс лежал на просеке, зажимая руками окровавленный живот, правой ноги до колена не было.

Мы замерли от неожиданности. Ожидали наткнуться на роту СМЕРШа, а столкнулись с чем-то непонятным. Ганс неожиданно дернулся и захрипел, собрав остатки жизни. Он выдавил из себя: "Дьявол пришел. слуги его. ", - и застыл. Мы замерли, а Халфман, прекратив изучать следы, приказал двигаться дальше. Меня он назначил замыкающим вместе с Юргеном. Я понял, что оберст понимает происходящее, но с нами делиться информацией не намерен. Мы забрали взрывчатку и забросали Ганса ветками.

К четырём утра мы вышли к посту Вилли. Я издали заметил его висящим на ветвях старой лиственницы головой вниз, вернее половиной головы. Верхнюю часть словно откусили гигантскими челюстями, а на омертвевшей части лица застыл перекошенный в ужасе рот. Дитриха, нашего спеца по взрывчатке, вырвало. Халфман в задумчивости вертел в руках разбитую радиостанцию. Разделившись на три группы, мы вошли на территорию базы с разных сторон. И тут начались вещи, которые мой мозг до сих пор отказывается принимать. Ни одной души, только мертвые здания и разбросанное там и тут оружие, клочья одежды с побуревшими высохшими пятнами, видимо крови. В центре базы я снова обнаружил норы, никак не менее трех десятков. Возле здания казармы стоял покореженный грузовик с вращающейся платформой, на которой было установлено зенитное орудие. «Казарма минимум человек на сто пятьдесят», - прикинул я. Страх начал медленно подниматься от поясницы вверх по позвоночнику, и я, спиной почувствовав опасность, резко обернулся. Ровно за мгновенье до того, как на меня обрушился какой-то огромный человек. Нет, не человек, а что-то ужасное – темно-зеленая кожа и вытянутое вперед, как у ящерицы, лицо. Я инстинктивно выпустил в брюхо твари три пули из своего парабеллума, а мозг, отказываясь полностью воспринимать ситуацию, машинально отметил на теле нападавшего части полосатой одежды, видимо бывшего заключенного. Монстр с диким шипением свалился с меня и нырнул в ближайшую нору. Я почувствовал, как теплая струйка крови течет под моей одеждой, но боли не чувствовал.

Несколько секунд я выглядывал напарника по группе, раньше меня свернувшего за угол казармы. Потом услышал шипение со всех сторон, и земля разверзлась… Из каждой норы хлынули твари. Некоторые совсем черные и большие, некоторые в частях одежды, раздались редкие выстрелы оставшихся в живых агентов, и мой мозг не выдержал. Я побежал, бросив оружие.

Я не трус, я не боюсь умереть в бою, не боюсь умереть от ран, но я не мог видеть, как полулюди-полуящерицы рвали моих товарищей на части. Последнее, что я помню - это Халфмана, забравшегося на крышу и стрелявшего из его любимого "штурмгевера". Он прожил ровно до перезарядки магазина, когда на него обрушились несколько монстров.Стремглав несся я по лесу, не разбирая дороги. Не помню, сколько я бежал. Сознание отметило несколько мощных взрывов позади, видимо кто-то успел заложить взрывчатку и сработали таймеры. Я надеюсь, что взрывы убили много этих тварей. В глазах было темно, а в голове мелькали странные образы, звучали странные слова. Бог-ящер… Но ведь это старославянская легенда… «Уходи и не возвращайся. Расскажи обо мне»… Яркие картины языческих жертвоприношений, задолго до пришествия Христа на землю. Миссионеры, беспощадно истреблявшие людей-ящеров. О нет, они не забыли причиненного зла и вернутся, когда придет время. и это время близко. Когда я выбежал на дорогу, наткнулся на грузовик с военными. И я счёл за счастье сдаться в плен.Я, военнопленный Густав фон Краузевиц, прошу, заклинаю советское командование принять меры по уничтожению всех этих тварей, пока не поздно. Ещё не поздно. Они хитры и изворотливы и они будут вскоре среди нас. Я знаю. Я видел».16 июля 1943 г.

- Занимательный документ, Игорь. - процедил подполковник. - Вот только вам не кажется, что все это - бред спятившего с ума военнопленного?- Виктор Степанович, это не фантазии. Вот документы умершего Краузевица - рваные раны на боку и спине, заражение неизвестными токсинами - умер через два месяца после составления документа, - Рязанцев стал пунцовым от оказываемого недоверия. - И как вы объясните, что одиннадцать лет назад именно вы поставили подпись в приказе на отправку исчезнувшей экспедиции в место, указанное немецким военнопленным?- Выпейте воды, Игорь, - голос начальника стал металлическим, он пододвинул прозрачный графин молодому офицеру, - выпейте и успокойтесь. Зайдите ко мне завтра утром, и мы поговорим на эту тему.

Рязанцев одним махом выпил половину графина и, хлопнув дверью, вылетел из кабинета, не забрав документы. Через два десятка шагов ему стало нечем дышать, закружилась голова, он рухнул возле лестницы, кровь захлестывала его горло.

Виктор Степанович, улыбаясь, подошел к окну и распахнул его, сняв свои неизменные очки. В солнечном свете хищно сверкнули желтые змеиные глаза. Он довольно усмехнулся, услышав тонким слухом грохот упавшего в конце коридора бездыханного тела Рязанцева, подошел к столу и убрал в нижний ящик в который раз некстати всплывавшее дело покойного оберлейтенанта.