Поэты о Великой Отечественной войне. Стихи военных и послевоенных лет
Друнина Юлия Владимировна (10 мая 1924 — 21 ноября 1991) В первые дни войны пришла в военкомат с просьбой отправить ее на фронт. Получив отказ, работала санитаркой в госпитале, копала окопы под Можайском. В 1942 г. была направлена в авиаполк на Дальний Восток, затем служила санинструктором на 2-м Белорусском и 3-м Прибалтийском фронтах. Награждена медалью «За отвагу». В 1944 г. после второго ранения была демобилизована. Вернувшись в Москву, поступила в Литературный институт. Первый сборник стихов «В солдатской шинели» вышел в 1948 г. Стихи, посвященные Великой Отечественной войне, занимают центральное место в ее творчестве.
Все грущу о шинели,Вижу дымные сны,-Нет, меня не сумелиВозвратить из Войны.
Дни летят, словно пули,Как снаряды - года. До сих пор не вернули,Не вернут никогда.
И куда же мне деться?Друг убит на войне.А замолкшее сердцеСтало биться во мне.
***Я курила недолго, давно — на войне.(Мал кусочек той жизни, но дорог!)До сих пор почему-то вдруг слышится мне:«Друг, оставь «шестьдесят» или «сорок»!»
И нельзя отказаться — даешь докурить.Улыбаясь, болтаешь с бойцами.И какая-то новая крепкая нитьВозникала тогда меж сердцами.
А за тем, кто дымит, уже жадно следят,Не сумеет и он отказаться,Если кто-нибудь скажет:«Будь другом, солдат!» —И оставит не «сорок», так «двадцать».
Было что-то берущее за душу в том,Как делились махрой на привале.Так делились потом и последним бинтом,За товарища жизнь отдавали.
И в житейских боях я смогла устоять,Хоть бывало и больно, и тяжко,Потому что со мною делились опять,Как на фронте, последней затяжкой.
***Я столько раз видала рукопашный,Раз наяву. И тысячу - во сне.Кто говорит, что на войне не страшно,Тот ничего не знает о войне.
Асеев Николай Николаевич (наст. фам. — Штальба́ум; 28 июня 1889 - 16 июля 1963)С 1913, когда в альманахе "Лирика" появляется подборка стихов Асеева, начинается его активная литературная деятельность. Через 4 года он издал пять сборников оригинальных стихотворений: "Ночная флейта" (1913), "Зор" (1914), "Оксана" (1916), "Леторей", (1915), "Четвертая книга стихов" (1916). Перед войной Асеев публикует поэму "Маяковский начинается" (". я написал о нем поэму, чтобы хоть отчасти выполнить свой долг перед ним. Без него мне стало труднее. ", - писал Асеев).Многие его военные стихи и поэмы - страницы поэтической хроники Отечественной войны: "Радиосводки" (1942), "Полет пуль", "В последний час"(1944), "Пламя победы" и др. В 1961 книгой "Зачем и кому нужна поэзия" (1961) Асеев подводит итоги своего творчества и своей жизни.
Насилье родит насилье,и ложь умножает ложь;когда нас берут за горло,естественно взяться за нож.
Но нож объявлять святынейи, вглядываясь в лезвие,начать находить отнынелишь в нем отраженье свое,—
нет, этого я не сумею,и этого я не смогу:от ярости онемею,но в ярости не солгу!
Убийство зовет убийство,но нечего утверждать,что резаться и рубиться —великая благодать.
У всех, увлеченных боем,надежда горит в любом:мы руки от крови отмоем,и грязь с лица отскребем,
и станем людьми, как прежде,не в ярости до кости!И этой одной надеждена смертный рубеж вести.
***Стрелок следилво все глазаза наступленьем неприятеля,а на винтовку стрекозакрыло хрустальное приладила.И разобрал пехоту смехна странныеприроды действия,—при обстоятельствахпри всехблистающей,как в годы детские.И вот —сама шагай, нога,—так в наступленьецепи хлынули,и откатилась тень враганазадобломанными крыльями.И грянул сверху бомбовоз,и батареизев разинули —за синь небес,за бархат роз,за счастьякрылья стрекозиные.
***Когда мы,от нечисти землю очистив,за прутья стальныезагоним фашистови сверху, —чтоб издали видеть, —отметим:«Не подходитьпрестарелым и детям!»Тогда,залечив и застроив руины,подымутсявсе города Украины:опрятен — Пирятин,и Нежин — оснежен,и снова доступныМерефа и Лубны;и вот паровозстанет бодро пофыркивать,когда через изгородьвыглянет Миргород.
У Гоголя есть«Страшная месть»;здесь начата,но не кончена здесь.Послушайте струнперебор серебристыйи жалобный голосслепца-бандуриста:«За пана СтепанаСедмиградскогожило два казака,Иван да Петро…»
За труп одного ребенкаКарпатыдугой изогнулись,седы и горбаты, —что сделатьза тысячи судорог детских —польских,чехословацких,советских?!
Встань, казак,на коне над долиной, —протянись,рука исполина!Вздыбьтесь кверху,взябшие кости, —взвив предателя,в пропасть сбросьте!Чтоб проходящимпомнилось летам —кто поле засеялсерым скелетом!Чтоб на векане забыть потомкам —кто рекикровавымокрасил потоком!Я знаю,жизнь иная настанет:отрадно представитьво всей красе,как над Москвойвзовьется блистаньеза каждой заставойцветным шоссе.
Но времяне выстудит этого пыла,прожегшего сердце столетьянасквозь.Давайте припомнимте,как это было,как в наших душахотозвалось.
БЕРГГОЛЬЦ ОЛЬГА ФЕДОРОВНА (1910-1975) В годы Великой Отечественной войны Берггольц, оставаясь в родном городе все 900 дней блокады, работала на Ленинградском радио. Часто, обессиленная от голода, ночевала в студии, но никогда не теряла силы духа, поддерживая свои обращения к ленинградцам доверительными и мужественными стихами, в которых картины блокадного города соседствуют с раздумьями о героизме, верности и любви, побеждающими страдания и смерть. Строки О.Берггольц высечены на гранитной стеле Пискаревского мемориального кладбища: "Никто не забыт и ничто не забыто".
Мы предчувствовали полыханьеэтого трагического дня.Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье.Родина! Возьми их у меня!
Я и в этот день не позабылагорьких лет гонения и зла,но в слепящей вспышке поняла:это не со мной - с Тобою было,это Ты мужалась и ждала.
Нет, я ничего не позабыла!Но была б мертва, осуждена,-встала бы на зов Твой из могилы,все б мы встали, а не я одна.
Я люблю Тебя любовью новой,горькой, всепрощающей, живой,Родина моя в венце терновом,с темной радугой над головой.
Он настал, наш час, и что он значит -только нам с Тобою знать дано.Я люблю Тебя - я не могу иначе,я и Ты по-прежнему - одно.
***Отчаяния мало. Скорби мало.О, поскорей отбыть проклятый срок!А ты своей любовью небывалойменя на жизнь и мужество обрек.
Зачем, зачем?Мне даже не баюкать,не пеленать ребенка твоего.Мне на земле всего желанней мукаи немота понятнее всего.
Ничьих забот, ничьей любви не надо.Теперь одно всего нужнее мне:над братскою могилой Ленинградав молчании стоять, оцепенев.
И разве для меня победы будут?В чем утешение себе найду?!Пускай меня оставят и забудут.Я буду жить одна — везде и всюдув твоем последнем пасмурном бреду.
Но ты хотел, чтоб я живых любила.Но ты хотел, чтоб я жила. Жилавсей человеческой и женской силой.Чтоб всю ее истратила дотла.На песни. На пустячные желанья.На страсть и ревность — пусть придет другой.На радость. На тягчайшие страданьяс единственною русскою землей.
Ну что ж, пусть будет так.
***Здесь лежат ленинградцы.Здесь горожане — мужчины, женщины, дети.Рядом с ними солдаты-красноармейцы.Всею жизнью своеюОни защищали тебя, Ленинград,Колыбель Революции.Их имен благородных мы здесь перечислить не сможем.Так их много под вечной охраной гранита.Но знай, внимающий этим камням,Никто не забыт и ничто не забыто.
Весной сорок второго года множество ленинградцев носило на груди жетон - ласточку с письмом в клюве.
Сквозь года, и радость, и невзгодывечно будет мне сиять одна -та весна сорок второго года,в осажденном городе весна.
Маленькую ласточку из жестия носила на груди сама.Это было знаком доброй вести,это означало: "Жду письма".
Этот знак придумала блокада.Знали мы, что только самолет,только птица к нам, до Ленинграда,с милой-милой родины дойдет.
. Сколько писем с той поры мне было.Отчего же кажется самой,что доныне я не получиласамое желанное письмо?!
Чтобы к жизни, вставшей за словами,к правде, влитой в каждую строку,совестью припасть бы, как устамив раскаленный полдень - к роднику.
Кто не написал его? Не выслал?Счастье ли? Победа ли? Беда?Или друг, который не отыскани не узнан мною навсегда?
Или где-нибудь доныне бродитто письмо, желанное, как свет?Ищет адрес мой и не находити, томясь, тоскует: где ж ответ?
Или близок день, и непременнов час большой душевной тишиныя приму неслыханной, нетленнойвесть, идущую еще с войны.
О, найди меня, гори со мною,ты, давно обещанная мневсем, что было,- даже той смешноюласточкой, в осаде, на войне..
Андрей Самойлович Малышко (1912-1970)Всю войну работал специальным корреспондентом таких фронтовых газет, как «За Советскую Украину!», «Красная армия» и «За честь Родины». Изложил свои впечатления от этого времени на бумаге только в послевоенные годы.
1Запылали огни. За отрядом проходят отряды. Самолеты гудят,— Ведь на запад фронты и фронты. Украина моя, ничего мне на свете не надо. Только знать, что со мною, родная, по-прежнему ты!
Как мы с детства росли? Колыбель, колыхаясь, скрипела,Догорал каганец или слабо мерцала свеча. Ты нам путь указала,— он вдаль уходил без предела, И сверкающий луч был подобен удару меча.
«Баю-баю, сыночек, усни, баю-баю, мой милый… Чтоб не сглазил никто…» И в словах материнских — печаль,Но степная дорога нас ночью из хат уводила, И сестра наша, доля, манила нас в звездную даль.
Паровоз прогудит. Может, с фронта вернулись солдаты? Снова рожь зацветет, снова люди пойдут по жнивью? Возвращались отцы ненадолго в родимые хаты — Поучить сыновей, как винтовкой владеют в бою.
Журавли пролетели. То, может быть, вести от брата Из карпатских долин, от полынных протоптанных меж? Раскололась земля. И уже наступает расплата. За лужком бережком обагрился пожаром рубеж.
Это шла революция в серой солдатской шинели Из окопной тоски, из-под пуль, по осенним полям. Гомонили солдаты: «Наелись мы вдоволь шрапнели, Пусть поест ее кайзер, а нам уж пора по домам!»
Пролетели года. Расцветает Шевченкова круча. Домны плавят металл. В Поднепровье встает Днепрэльстан.Украина моя, наплывает тяжелая туча,— Стая коршунов злых налетела из вражеских стран.
Не багряные звезды на крыльях — большие, родные, Нет,— под крыльями бомбы и свастики черной кресты, Но я видел в ночи: пламенеют глаза молодые, И выходят полки, и бойцы занимают посты.
Наземь валится коршун, подбит в поединке жестоком, Танки в сизом дыму, точно трупы, чернеют из мглы, И, трассируя, пули текут золотистым потоком. Кровь за кровь, смерть за смерть! Коршунье уничтожат орлы.
У Днепра я спрошу: «Слушай, старый, ты видывал виды,—Что под градом стальным ты сегодня ответишь врагам?» И рокочет мне Днепр: «Не забыл я и старой обиды, А уж новую эту — вовек не прощу палачам!»
Весь запенился Днепр, и пожар он припомнил Батыев, Восемнадцатый год и тевтонов, разбитых в бою. «Здравствуй, Киев любимый!» И молвит приветливоКиев: «Ожидаю я вас и над кручей, как воин, стою!»
Украина моя! Твои дали грозою пропахли. Молодая степнячка! Росинка на грани весла! Я отдам свою кровь, свою силу и юность до капли, Чтоб из пепла ты встала и тополем в небо росла.
Запылали огни. За отрядом проходят отряды. Самолеты гудят,— ведь на запад фронты и фронты, Украина моя, ничего мне на свете не надо, Только знать, что со мною, родная, по-прежнему ты!
2Ты опять мне приснилась на горькой дороге разлуки Синим лугом, ромашкою, птицею с каневских круч. Ну, возьми мою кровь, мое сердце зажми в свои руки, Только снами не мучь и невыпитым горем не мучь!
Много верст исходил я — не сотню, не двести, не триста. Все поход, и поход, и опасность, и труд впереди. И звезда мне шепнула, сверкая тепло и лучисто: «Что стоишь как немой? На свою Украину гляди!
На свою Украину, откуда лишь клекот орлиный Над курганом высоким, в туманных просторах дорог…» И лежала земля, и клубился пожар над долиной. Я глядел, и немел, и, прощаясь,— проститься не мог!
3Вновь зову я тебя. Иль по голосу не распознала? Вновь прошу: отзовись! Молодая, родная моя! Стать бы ветром в степи — только туча все небо застлала, Кнопкой песней позвать бы,— но где отыскать соловья?
В приднепровской долине ромашка завяла, побита. Старый тополь скрипит. Догорает отцовский мой дом.И не хочется ветром ложиться коню под копыта, Соловьем запевать на обугленном взгорье твоем.
Я дышать буду, падать, бороться, покуда не сгину,—А к какому сегодня еще мне идти рубежу?Твоей муки и горя возьму я себе половину,В непокорном, неистовом сердце своем положу!
И пойду, как Микула, под ношей согнусь, потемнею, Весь иссохну от жажды, и, может, в пути упаду, Но я знаю — увижу: цветы расцветут, пламенея, Вновь в твоем, Украина, зеленом и вечном саду.
Перевод с украинского Б. Турганова.
4Вставай же, родная, для счастья и воли, О, как мы с тобой еще будем богаты: И радугой в небе, и мальвами в поле, И местью врагу над обломками хаты.
Коснусь тебя нежно в тревожной заботе И, гневом палимый, увижу воочью: Истерзанный мукой ребяческий ротик, Железом пронзенные девичьи очи.
О нет, палачам не поможет нагайка, Расплатимся с ними расплатой крутою! Средь дымного поля встает Наливайко И землю колеблет могучей рукою.
Вот, плечи расправив и сбросив оковы,До неба встает он, где туча кружится…С оружием, дети Железняковы,Пройдем мы дорогой вдоль спелой пшеницы.
Вдоль спелой пшеницы, по белой ромашке, По синей дубраве к дождю золотому. В котомке сухарь, и водица в баклажке, И встретят нас сестры у отчего дома.
Довольно разлуки! Для счастья и воли Вставай, Украина! Мы будем богаты: И радугой в небе, и мальвами в поле, И местью врагу над обломками хаты!
Перевод с украинского М. Зенкевича.
5Не плачь, моя мать, не надо, не возвратишь ты сына. Вот он лежит сраженный, сжимая винтовку свою. И меркнет декабрьский вечер, туманом полна долина, Идут из лесов повстанцы — живые, в дыму, в бою.
Зачем ты, отец, тоскуешь, что хату враги спалили? Брата сковали цепью, стал он совсем седым. Пожитки твои простые, радости, все, что были, Тлеют не дотлевают, в пепел уйдя и дым.
Новыми были ворота, кони ржали в артели.Коней забрали фашисты, тешась в нашем краю.И меркнет декабрьский вечер в далекой седой метели,Идут из лесов повстанцы, живые, в дыму, в бою.
Вот эту яблоню нашу — теперь там лишь пепел черный —Ты сам посадил когда-то,— цвети, мой веселый дом! «Мы знаем, мы знаем, знаем!» — кричат обгорелые корни Из хаты, коморы, клуни, в слезах и в горе твоем.
Повешенных ветер качает. Орудия бьют с полуночи. И все пылает в пожаре — и радость, и труд, и пот. Звезды, мерцая, смотрят, словно замученных очи, Словно расстрелянных очи возле кленовых ворот.
Не плачь, моя мать, не надо! Отец, слушай гул набата! Люди идут с востока, труба не играет — бьет! Свершится грозно и свято над палачами расплата, И крови у них не хватит за грозное горе твое.
Перевод с украинского Я. Городского.
Галич Александр Аркадьевич (настоящая фамилия Ги́нзбург; 19 октября 1918, Екатеринослав — 15 декабря 1977, Париж)Когда началась война, Галича призвали в армию. Но медицинская комиссия обнаружила у него врождённый порок сердца и освободила от службы. Галич устроился в геологоразведочную партию и отправился на юг. На юге, в г. Грозный, он попал в местный драмтеатр, в котором и работал до декабря 1941 года.
Вспомним блокадные скорбные были,Небо в разрывах, рябое,Чехов, что Прагу свою сохранили,Сдав ее немцам без боя.Голос сирены, поющей тревожно,Камни, седые от пыли.Так бы и мы поступили, возможно,Если бы чехами были.Горькой истории грустные вехи,Шум пискаревской дубравы.Правы, возможно, разумные чехи —Мы, вероятно, не правы.Правы бельгийцы, мне искренне жаль их, —Брюгге без выстрела брошен.Правы влюбленные в жизнь парижане,Дом свой отдавшие бошам.Мы лишь одни, простофили и дуры,Питер не выдали немцам.Не отдавали мы архитектурыНа произвол чужеземцам.Не оставляли позора в наследствоДетям и внукам любимым,Твердо усвоив со школьного детства:Мертвые сраму не имут.И осознать, вероятно, несложноЛет через сто или двести:Все воссоздать из развалин возможно,Кроме утраченной чести.
Симонов Константин Михайлович (1915-1979) Его стихи миллионы людей знали наизусть, за его романами охотились толстые журналы. «Всю жизнь любил он рисовать войну», - говорил Симонов о самом себе. Все четыре года Великой Отечественной войны Константин Симонов провел на передовой. «Можно научиться воевать, но привыкнуть к войне невозможно».Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,Как шли бесконечные, злые дожди,Как кринки несли нам усталые женщины,Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,Как вслед нам шептали:- Господь вас спаси!-И снова себя называли солдатками,Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:Деревни, деревни, деревни с погостами,Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,Крестом своих рук ограждая живых,Всем миром сойдясь, наши прадеды молятсяЗа в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина -Не дом городской, где я празднично жил,А эти проселки, что дедами пройдены,С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскоюДорожной тоской от села до села,Со вдовьей слезою и с песнею женскоюВпервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,По мертвому плачущий девичий крик,Седая старуха в салопчике плисовом,Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?Но, горе поняв своим бабьим чутьем,Ты помнишь, старуха сказала:- Родимые,Покуда идите, мы вас подождем.
"Мы вас подождем!"- говорили нам пажити."Мы вас подождем!"- говорили леса.Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарищаНа русской земле раскидав позади,На наших глазах умирали товарищи,По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,Я все-таки горд был за самую милую,За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,Что русская мать нас на свет родила,Что, в бой провожая нас, русская женщинаПо-русски три раза меня обняла.
***Жди меня, и я вернусь.Только очень жди,Жди, когда наводят грустьЖелтые дожди,Жди, когда снега метут,Жди, когда жара,Жди, когда других не ждут,Позабыв вчера.Жди, когда из дальних местПисем не придет,Жди, когда уж надоестВсем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,Не желай добраВсем, кто знает наизусть,Что забыть пора.Пусть поверят сын и матьВ то, что нет меня,Пусть друзья устанут ждать,Сядут у огня,Выпьют горькое виноНа помин души. Жди. И с ними заодноВыпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь,Всем смертям назло.Кто не ждал меня, тот пустьСкажет: - Повезло.Не понять, не ждавшим им,Как среди огняОжиданием своимТы спасла меня.Как я выжил, будем знатьТолько мы с тобой,-Просто ты умела ждать,Как никто другой.
Окуджава Булат Шалвович (9 мая 1924, Москва 12 июня 1997, Париж)Советский и российский поэт, композитор, прозаик и сценарист. Автор около двухсот авторских и эстрадных песен, написанных на собственные стихи, один из наиболее ярких представителей жанра авторской песни в 1950-е1980-е годы.
А мы с тобой, брат, из пехоты,А летом лучше, чем зимой.С войной покончили мы счеты. Бери шинель - пошли домой.
Война нас гнула и косила.Пришел конец и ей самой.Четыре года мать без сына. Бери шинель - пошли домой.
К золе и пеплу наших улицОпять, опять, товарищ мой,Скворцы пропавшие вернулись. Бери шинель - пошли домой.
А ты с закрытыми очамиСпишь под фанерною звездой.Вставай, вставай, однополчанин,Бери шинель - пошли домой.
Что я скажу твоим домашним,Как встану я перед вдовой?Неужто клясться днем вчерашним?Бери шинель - пошли домой.
Мы все - войны шальные дети,И генерал, и рядовойОпять весна на белом свете. Бери шинель - пошли домой.
***Ах, война, что ж ты сделала, подлая:стали тихими наши дворы,наши мальчики головы подняли -повзрослели они до поры,на пороге едва помаячилии ушли, за солдатом - солдат. До свидания, мальчики! Мальчики,постарайтесь вернуться назад.Нет, не прячьтесь вы, будьте высокими,не жалейте ни пуль, ни гранати себя не щадите, и все-такипостарайтесь вернуться назад.
Ах, война, что ж ты, подлая, сделала:вместо свадеб - разлуки и дым,наши девочки платьица белыераздарили сестренкам своим.Сапоги - ну куда от них денешься?Да зеленые крылья погон. Вы наплюйте на сплетников, девочки.Мы сведем с ними счеты потом.Пусть болтают, что верить вам не во что,что идете войной наугад. До свидания, девочки! Девочки,постарайтесь вернуться назад.
***Вы слышите: грохочут сапоги,и птицы ошалелые летят,и женщины глядят из-под руки?Вы поняли, куда они глядят?
Вы слышите: грохочет барабан?Солдат, прощайся с ней, прощайся с ней. Уходит взвод в туман-туман-туман. А прошлое ясней-ясней-ясней.
А где же наше мужество, солдат,когда мы возвращаемся назад?Его, наверно, женщины крадути, как птенца, за пазуху кладут.
А где же наши женщины, дружок,когда вступаем мы на свой порог?Они встречают нас и вводят в дом,но в нашем доме пахнет воровством.
А мы рукой на прошлое: вранье!А мы с надеждой в будущее: свет!А по полям жиреет воронье,а по пятам война грохочет вслед.
И снова переулком - сапоги,и птицы ошалелые летят,и женщины глядят из-под руки. В затылки наши круглые глядят.
Эренбург Илья Григорьевич (15 (27) января[2] 1891, Киев — 31 августа 1967, Москва)С началом Великой Отечественной войны становится постоянным корреспондентом газеты "Красная звезда". Эренбург чувствовал, что советские люди не понимают, с каким противником имеют дело. "У наших бойцов не только не было ненависти к врагу, в них жило некоторое уважение к немцам, связанное с преклонением перед внешней культурой". Бойцы считали, что "солдат противника пригнали к нам капиталисты и помещики…что если рассказать немецким крестьянам и рабочим правду, то они побросают оружие". Эренбург поставил себе задачу развеять эти мифы, научить ненавидеть врага. В газете печатались его пламенные статьи – обращения к солдатам, написанные в духе французского революционного памфлета. С первого же дня Великой Отечественной войны началась активная деятельность Эренбурга-публициста. Статьи военных лет вошли в три тома под общим заглавием "Война". За роман "Падение Парижа" (1941 г.), в котором описывались события, очевидцем которых был он сам, в 1942 г. Эренбург получает Сталинскую премию. В 1944 г. ему был вручен орден Ленина, а французское правительство возвело Эренбурга в кавалеры ордена Почетного легиона. Важной частью творчества Эренбурга была и его переводческая деятельность. Он переводил Вийона, Рембо, Верлена и др. После окончания войны Эренбург присутствует на Нюрнбергском процессе.
Когда она пришла в наш город,Мы растерялись. Столько ждать,Ловить душою каждый шорохИ этих залпов не узнать.И было столько муки прежней,Ночей и дней такой клубок,Что даже крохотный подснежникВ то утро расцвести не смог.И только — видел я — ребенокВ ладоши хлопал и кричал,Как будто он, невинный, понял,Какую гостью увидал.
О них когда-то горевал поэт:Они друг друга долго ожидали,А встретившись, друг друга не узналиНа небесах, где горя больше нет.Но не в раю, на том земном просторе,Где шаг ступи — и горе, горе, горе,Я ждал ее, как можно ждать любя,Я знал ее, как можно знать себя,Я звал ее в крови, в грязи, в печали.И час настал — закончилась война.Я шел домой. Навстречу шла она.И мы друг друга не узнали.
Она была в линялой гимнастерке,И ноги были до крови натерты.Она пришла и постучалась в дом.Открыла мать. Был стол накрыт к обеду.«Твой сын служил со мной в полку одном,И я пришла. Меня зовут Победа».Был черный хлеб белее белых дней,И слезы были соли солоней.Все сто столиц кричали вдалеке,В ладоши хлопали и танцевали.И только в тихом русском городкеДве женщины как мертвые молчали.
***Когда я был молод, была уж война,Я жизнь свою прожил — и снова война.Я все же запомнил из жизни той громкойНе музыку марша, не грозы, не бомбы,А где-то в рыбацком селенье глухомК скале прилепившийся маленький дом.В том доме матрос расставался с хозяйкой,И грустные руки метались, как чайки.И годы, и годы мерещатся мнеВсе те же две тени на белой стене.
***Есть время камни собирать,И время есть, чтоб их кидать.Я изучил все времена,Я говорил: «на то война»,Я камни на себе таскал,Я их от сердца отрывал,И стали дни еще темнейОт всех раскиданных камней.Зачем же ты киваешь мнеНад той воронкой в стороне,Не резонер и не пророк,Простой дурашливый цветок?
Джалиль Муса (1906-1944) Муса Мустафиевич Джалилов - татарский поэт. В 1-ый же день войны добровольцем ушел в ряды действующей армии. В июне 1942г. На Волховском фронте был тяжело ранен и взят в плен. В концентрационном лагере вел активную подпольную работу, за что был брошен в фашистскую тюрьму Моабит. В тюрьме создал цикл стихотворений. В 1944 г. Казнен моабитскими палачами. Мусе Джалилю посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
ВарварствоОни с детьми погнали матерейИ яму рыть заставили, а самиОни стояли, кучка дикарей,И хриплыми смеялись голосами.У края бездны выстроили в рядБессильных женщин, худеньких ребят.Пришел хмельной майор и медными глазамиОкинул обреченных. Мутный дождьГудел в листве соседних рощИ на полях, одетых мглою,И тучи опустились над землею,Друг друга с бешенством гоня. Нет, этого я не забуду дня,Я не забуду никогда, вовеки!Я видел: плакали, как дети, реки,И в ярости рыдала мать-земля.Своими видел я глазами,Как солнце скорбное, омытое слезами,Сквозь тучу вышло на поля,В последний раз детей поцеловало,В последний раз. Шумел осенний лес. Казалось, что сейчасОн обезумел. Гневно бушевалаЕго листва. Сгущалась мгла вокруг.Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,Он падал, издавая вздох тяжелый.Детей внезапно охватил испуг, —Прижались к матерям, цепляясь за подолы.
И выстрела раздался резкий звук,Прервав проклятье,Что вырвалось у женщины одной,Ребенок, мальчуган больной,Головку спрятал в складках платьяЕще не старой женщины. ОнаСмотрела, ужаса полна.Как не лишиться ей рассудка!Все понял, понял все малютка.— Спрячь, мамочка, меня! Не надо умирать! —Он плачет и, как лист, сдержать не может дрожи.Дитя, что ей всего дороже,Нагнувшись, подняла двумя руками мать,Прижала к сердцу, против дула прямо. — Я, мама, жить хочу. Не надо, мама!Пусти меня, пусти! Чего ты ждешь
-И хочет вырваться из рук ребенок,И страшен плач, и голос тонок,И в сердце он вонзается, как нож.— Не бойся, мальчик мой. Сейчасвздохнешь ты вольно.Закрой глаза, но голову не прячь,Чтобы тебя живым не закопал палач.Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет больно. —И он закрыл глаза. И заалела кровь,По шее лентой красной извиваясь.Две жизни наземь падают, сливаясь,Две жизни и одна любовь!Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.Заплакала земля в тоске глухой.О, сколько слез, горячих и горючих!Земля моя, скажи мне, что с тобой1Ты часто горе видела людское,Ты миллионы лет цвела для нас,
Но испытала ль ты хотя бы разТакой позор и варварство такое?Страна моя, враги тебе грозят,Но выше подними великой правды знамя,Омой его земли кровавыми слезами,И пусть его лучи пронзят,Пусть уничтожат беспощадноТех варваров, тех дикарей,Что кровь детей глотают жадно,Кровь наших матерей. 1943
***На память другу (Перевод В. Тушновой)Ты ушел в наряд, и сразу сталоКак-то очень грустно без тебя.Ну, а ты взгрустнешь ли так о друге,Коль наступит очередь моя?
Мы ведь столько пережили вместе,Связанные дружбой фронтовой!До конца бы нам не разлучаться,До конца пройти бы нам с тобой!
А когда вернемся мы с победойВ наш родимый город — я и ты,Сколько ждет нас радости и ласки,Как нас встретят. Эх, мечты, мечты!
Были между жизнью мы и смертьюСтолько дней. А сколько впереди?!Станем ли о прошлом вспоминать мы?Упадем ли с пулею в груди?
Если, послужив своей отчизне,Вечным сном засну в могиле я,Загрустишь ли о поэте-друге,По казанским улицам бродя?
Нам скрепили дружбу кровь и пламя.Оттого так и крепка она!Насмерть постоим мы друг за друга,Если нам разлука суждена.
На своих солдат глядит отчизна,Как огонь крушат они огнем. Поклялись мы воинскою клятвой,Что назад с победою придем.1941