ШКОЛА 10 города Березники!!! Все сюда!!!)))

Локация на выбор: Роллердром «Апельсин» или Семейный Ресторан ЭРМИТАЖ г. БЕРЕЗНИКИ Программа на ваш выбор Показать полностью. Двухчасовое веселье Зажигательные ведущие и DJ Фотограф и видеосъёмка Тематическая party Радужное шоу/серебряное Мини-Дискотека Угощение: пицца и сок

Ведётся предварительная запись 89048449438Подберем для тебя лучшую дату и время!

ВАУ-ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДЛЯ ВСЕГО КЛАССА! В одном празднике поздравим девочек и мальчиков Для Вас ДВУХЧАСОВОЕ веселье: Программа от классных ведущих DGПоказать полностью. Игра в боулинг Угощение: пицца и сок/морс Фото и видеоролик праздника

Ведётся предварительная запись 89048449438Подберем для тебя лучшую дату и время!

КЛАССно отдохни в БОУЛИНГе затуси! БОУЛИНГ ЦЕНТР МИЛЛЕНИУМ

ДОМ ДЕДУШКИ МОРОЗА

Это не стандартное представление,к которому привыкли наши с Вами дети,которое можно увидеть на других праздниках города. Это нечто особенное! ЭТО КАМЕРНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ, цель которого личное общение каждого ребёнка с Волшебниками Нового Года. ВСЕ ПРОДУМАНО ДО МЕЛОЧЕЙ! Показать полностью. НАМ ВАЖНО, чтоб каждому ребёнку наш Дедушка Мороз уделил ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ! Чтоб каждый ребёнок,смог рассказать,поделиться чем-то важным с Дедом Морозом и тем что его волнует. А он,в свою очередь, его выслушает,похвалит за его заслуги. А шалунишек может даже и пожурить, по доброму конечно

Мы ответственно подходим к тому,что создаём. И ГОРДО ЗАЯВЛЯЕМ, ЧТО НА ПРЕДСТАВЛЕНИИ РАБОТАЮТ АРТИСТЫ ТЕАТРА! Поэтому за качество и профессионализм не переживайте! НАМ ВАЖНО ЧТОБ НАШИ И ВАШИ ДЕТИ ВЕРИЛИ,КАК МОЖНО ДОЛЬШЕ В СКАЗКУ.

БИЛЕТЫ УЖЕ В ПРОДАЖЕ!На наше представление приглашаем : СЕМЬИ! ГРУППЫ ДЕТЕЙ И РОДИТЕЛЕЙ (Вы можете прийти своей дружной весёлой компанией,тогда других гостей на Ваше время не будет) ДЕТСКИЕ САДЫ (особые условия) КЛАССЫ (особые условия) Успевайте! ТОПовые даты быстро разлетаются, мы ждём КАЖДОГО! Ваши волшебники т.89048449438

Автобиография Джона Рида.

Мне двадцать девять лет, и я знаю, что заканчивается целый период моей жизни — молодость. Иногда мне кажется, что одновременно уходит и молодость всей нашей планеты: несомненно, мировая война заметно сказалась на всех нас.Показать полностью. Но в то же время это и начало нового жизненного этапа; мир, в котором мы живем, меняется так быстро, так многоцветен и полон событий, что я еле сдерживаюсь, чтобы не воображать прекрасные и страшные возможности грядущего. За последние десять лет я объездил множество стран, впитывал опыт, боролся и любил, видел, слышал и ощущал события. Я путешествовал по всей Европе и к границам Востока — и всюду со мной случались приключения: я видел убитых и сломленных людей, окрыленных победой и смеющихся, людей проницательных и с чувством юмора. Я видел жизнь, как изменялась цивилизация, развиваясь и расцветая, я видел, как она увядала и гибла в багровом зареве войны. Войну я тоже видел — из окопов, на фронте. И поэтому я хочу на минутку остановиться, оглянуться и сориентироваться.

В детстве я почти все время болел, был слабым и до шестнадцати лет по-настоящему хорошо себя не чувствовал. С самого детства мое легко возбудимое воображение питалось фантазией. До сих пор помню дедушкин дом, в котором родился, — серый барский особняк в стиле французского замка с огромным парком и английским садом, лужайками и оранжереями, ручными оленями среди деревьев. Затем мы обеднели и жили в маленьком домике в центpе города, и вокруг моих молодых и веселых отца с матерью всегда толпилась такая же веселая молодежь. Голова моя была полна сказок и рассказов о ведьмах и драконах. Я придумал чудовище, которое жило в лесу за городом и похищало маленьких детей, и запугивал им соседских маленьких мальчиков и девочек, а иногда и самого себя. Моя мать, всегда поощрявшая меня делать то, что мне нравится, научила меня читать. Я не помню, когда это было, но помню с каким увлечением я в это окунулся. История была моей страстью: в ней важно расхаживали короли, а закованные в латы воины сплоченными рядами пробивались сквозь град копий; но так же страстно я увлекался Марком Твеном и Биллом Найем, сказками «Тысяча и одна ночь» и о рыцарях Круглого стола. То, чего я не понимал, дорисовывало воображение. В возрасте десяти лет я начал писать и мне кажется, что именно тогда я решил стать писателем.

Первые годы пребывания в школе подстегивали мое честолюбивое желание хорошо учиться, но в дальнейшем учебная программа в школе мало что для меня значила. Я всегда был, по крайней мере, равнодушным учеником, за исключением тех случаев, когда некоторые предметы, такие, как элементарная химия и английская поэзия, или же личность какого-нибудь преподавателя завоевывали мое воображение. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я уехал на восток страны и поступил сначала в пансион в Нью-Джерси, а затем в Гарвардский университет. Брат окончил университет следом за мной. Лишь впоследствии мы узнали, что отец и мать во многом отказывали себе, чтобы мы могли учиться, и что отец, по сути, укорачивал свою жизнь, давая нам возможность жить жизнью обеспеченных наследников. Они с матерью всегда давали нам больше, чем мы просили, будь то свобода, понимание или материальные средства. А в день, когда брат окончил университет, отец заболел от неимоверного переутомления и через несколько недель умер. Мне всегда кажется горькой насмешкой судьбы то, что он не дожил до моего скромного успеха. Для меня он всегда был больше добрым мудрым старшим другом, чем отцом.

Мне кажется, что пансион сыграл в моем детстве большую роль, чем все остальное. Я был новеньким в обществе незнакомых мальчиков, но вскоре почувствовал, что они принимают меня таким, какой я есть. Размеренная жизнь коллектива была мне интересна. На меня произвели впечатление его традиции и кумиры, ощущение давно сложившегося и упрочившегося образа жизни, столь отличного от дикого, претенциозного Запада. В школьной газете печатались мои стихи и рассказы. В 1906 г. я поехал в Гарвард, можно сказать, один, не зная в университете почти ни души. На моем курсе было более семисот человек, и первые три месяца, когда я сидел на лекциях и собраниях, мне казалось, что у всех семисот есть друзья, кроме меня. Меня потрясла необъятность Гарварда, таящиеся в нем неограниченные возможности, его священная история, традиции — и я почувствовал себя безмерно одиноким. Я не знал, куда обратиться, как познакомиться с людьми. На курсе объявлялись свои музыканты, писатели, будущие государственные деятели. Образовывались клубы первокурсников. А я оставался за бортом. Тогда я «атаковал» университетские газеты. На втором курсе положение улучшилось. Меня избрали редактором двух газет, и я познакомился еще со многими товарищами. Блестящие молодые люди аристократы — члены клубов и заправилы светской жизни университета уже не казались столь привлекательными как раньше. В конкурсе на место редактора ежедневной университетской газеты я победил достаточно легко, но аристократы меня забаллотировали. Однако это уже было малосущественно. С тех пор я никогда не чувствовал себя за бортом. Аристократы не любили меня и никогда не выбирали в члены клубов, кроме одного, да и туда я попал только потому, что им необходимы были умеющие писать стихи.

При президенте университета Элиоте Гарвард был удивительным заведением. Индивидуализм был доведен в нем до крайности: человек, поступивший в университет лишь для того, чтобы хорошо провести время, мог его окончить, так ничего и не изучив; но, с другой стороны, в нем можно было получить любые знания, накопленные в мире. Над студентами фактически не было никакого контроля: они могли жить где угодно и делать что угодно при условии посещения лекций. Руководство не делало никаких попыток сплотить студенческий коллектив или навязать студентам какое бы то ни было единообразие. Некоторые студенты получали по пятнадцать тысяч долларов в год на карманные расходы, держали автомобили, слуг, жили в роскошных, как дворцы, апартаментах; другие, учившиеся на том же курсе, медленно умирали от голода в чердачных коморках. На нашем курсе были всякого рода странные люди разных рас и складов ума — поэты, философы, чудаки с самыми невероятными заскоками. Аристократы занимали почетные и влиятельные должности, и лишь демократическая революция, подобная той, которая разразилась в университете, когда я был уже на последнем курсе, могла их свалить; но они жили таким замкнутым кругом, что почти все события реальной жизни протекали мимо них, не задевая, так же как интеллектуальная жизнь студенческого коллектива. Вне их круга было столько прекрасных людей, что, в отличие от большинства университетов, в Гарварде не считалось позором не состоять «членом клуба». Мы говорили о событиях в мире, высказывали рискованные суждения и проявляли интеллектуальное бунтарство; ересь всегда была традицией Гарварда. Кем бы вы ни были и чем бы вы ни занимались, в Гарварде вы могли найти себе подобных. Это не было место для выведения массового типа посредственного образованного молодого человека с «деловой» психологией; каждый выпуск дал несколько творческих умов, нескольких ученых, нескольких «джентльменов» с наглыми манерами, кучу ничтожеств. Сейчас все изменилось. Тот Гарвард мне нравился больше.

К концу учебы в университете я ощутил два сильных влияния, сыгравшие большую роль в формировании моих взглядов. Одним из них был профессор Коупленд. Читая нам лекции по английской литературе, он учил многие поколения студентов черпать из книг и окружающего мира многообразие, силу и красоту. Второе я назову за неимением лучших слов духом современности. Некоторые студенты, в частности Уолтер Липпман, читали, думали и говорили о политике и экономике не как о сухих теоретических предметах, а как о живой силе, действующей на мир и даже на университет. Они основали Социалистический клуб для изучения и обсуждения всех социальных и экономических теорий и начали экспериментировать в своем коллективе. Под их влиянием политические клубы университета, прежде представлявшие собой четырехлетние грибные наросты, приобрели новое значение. Клуб составил программу социалистической партии на выборах в органы городского управления, внес в законодательные органы штата Массачусетс социальное законодательство. Члены клуба выступали в университетских газетах со статьями, подвергавшими сомнению идеалы студентов, и разоблачали университетские власти, не обеспечивавшие своему обслуживающему персоналу прожиточного минимума и т.д. В результате деятельности клуба появились Мужская лига Гарварда за предоставление женщинам избирательных прав, Клуб единого налога и группа анархистов. В ученый совет было подано ходатайство об изучении курса социализма. В Кэмбридж были приглашены читать лекции выдающиеся радикалы. Был создан открытый форум для обсуждения университетских дел и текущих событий. Это движение раскрыло огромные потенциальные возможности студенчества. Появились радикальные течения в музыке, живописи, поэзии, театре. Более серьезные университетские газеты заняли социалистическое или по крайней мере прогрессивное направление. Конечно, все это не внесло каких-либо существенных изменений в светскую жизнь Гарварда, а аристократы — члены клубов, представлявшие нас во внешнем мире, даже, видимо, никогда об этом и не слышали. Но я, как и многие другие, понял, что в окружающем нас скучном мире происходит что-то куда более волнующее, чем мероприятия в университете, и обратил внимание на произведения таких писателей, как Герберт Уэллс и Грэм Уоллес.

После окончания университета я вернулся домой в Америку, чтобы осесть и начат зарабатывать на жизнь. Линкольн Стеффенс рекомендовал меня в журнал «Америкен мэгэзин», где я проработал три года, читая рукописи и сочиняя рассказы и стихи. Линкольн Стеффенс, более чем кто-либо другой, оказал на меня влияние. Я познакомился с ним еще в Гарварде, куда он приехал полный любви к молодежи, понимания и пропитанный дыханием мира. В Нью-Йорке я впервые полюбил и впервые написал о том, что видел, с ожесточенной радостью созидания и понял наконец, что могу писать. Там я начал осознавать жизнь своего времени. Город и его обитатели были для меня открытой книгой: у всех была своя история, драматичная, полная иронической трагедии и мрачного юмора. Там я впервые понял, что действительность превосходит по утонченности любые прекрасные поэтические вымыслы средневековья. Нью-Йорк несравненно огромней и куда разнообразней, чем Гарвард. На расстоянии квартала от моего дома были все приключения мира, на расстоянии мили - любая страна света.

За это время я перечитал много радикальной литературы, ходил на всякого рода собрания, знакомился с социалистами, анархистами, сторонниками единого налога, лидерами рабочего движения и кроме того, со всякими мелочно педантичными утопистами и мелкими доктринерами. Меня интересовали все эти многочисленные различные представители рода человеческого, а мое воображение захватывала живучесть теорий, которые могут двигать людьми. Шатаясь по городу, я поневоле увидел уродство нищеты и все то зло, которое она несет, жестокое неравенства между богачами, обладающими большим числом автомобилей, и бедняками, не наедающимися досыта. Книг было недостаточно. Вот кончилась стачка текстильщиков в Лоренсе. И эта стачка со всей ясностью показала мне, что предприниматели выжимают из рабочих все, что могут, платят столько, что меньше платить уже невозможно, и умышленно держат большую армию жалких безработных, чтобы не давать зарплате подняться; что силы государства на стороне собственников и против тех, у кого собственности нет. Затем разразилась стачкака в Патерсоне. И я поехал туда, чтобы самому все увидеть, на улице полиция приняла меня за стачечника, избила и бросила в тюрьму, не предъявив никаких обвинений. В тюрьме я разговаривал с ликующими людьми, которые весело и смело бросили вызов незаконным зверствам городских властей и шли в тюрьму со смехом и песнями. Но в тюрьме той творились ужасные вещи: мужчин и мальчиков без суда держали взаперти месяцами, люди сходили с ума и умирали, здесь правила жестокость, болезни и грязь — и все это предназначалось беднякам.

С тех пор я видел много стачек и писал о них, в большинстве случаев это была отчаянная борьба за кусок хлеба. Все, что я видел, лишь подтверждает мое первое впечатление о классовой борьбе и ее неизбежности. От всего сердца я хочу, чтобы пролетариат поднялся и взял то, что ему положено по праву; не вижу каким другим способом он может это получить. Облегчение политического положения идет так медленно, и с каждым годом все уменьшаются возможности мирного протеста и законных действий. Теперь я уже не уверен, что рабочий класс способен подняться на революцию, мирную или вооруженную: рабочие настолько разобщены и так ожесточены друг против друга, у них такое плохое руководство, а сами они весьма слепы в отношении своих классовых интересов. Война же совсем подорвала веру в экономические и политические идеалы. И все же я не могу отказаться от мысли, что из демократии родится новый мир - более многообразный, более отважный, более свободный, более прекрасный.