Несколько слов о п. 4.ст.222 ГК: человек средство или цель? Столкновение картин мира

Дело юристов - видеть связь между конкретным фактом и зданием всей вселенной.

Оливер Уэнделл Холмс-младший

В течение последнего года было много обсуждений п. 4 ст.222 ГК, согласно которому органы местного самоуправления городского округа (муниципального района в случае, если самовольная постройка расположена на межселенной территории) вправе принять решение о сносе самовольной постройки. В связи с возникновением этой нормы выявились разные точки зрения на закон, механизмы его действия, на суд и права человека. Кто-то решительно заявил, что эта норма неприемлема. Кто-то признал, что она правильна и принял поведение властей г.Москвы, осуществлявших снос многих построек во внесудебном порядке, в качестве приемлемого. Кто-то предложил прагматичный подход, при котором выносится решение исполнительной власти о сносе самовольных построек и людям предоставляется выбор – обращаться в суд с обжалованием этого решения или нет (так экономятся силы и время судей и устанавливается эффективность правовой системы). Кто-то заявил, что оптовые решения, то есть решения сразу в отношении многих, неприемлемы и должен быть индивидуальный подход в каждом отдельном случае. Кто-то, напротив, посчитал, что быстрый массовый снос эффективнее, поскольку самовольная постройка она и есть самовольная и что же церемониться по этому поводу. Точек зрения много и все они, конечно, касаются не вещей, а прав тех людей, которым принадлежат вещи. Как верно отметил К.Скловский: «…Говоря о вещи, мы говорим о человеке. Потому единственная реальность, имеющаяся в праве, - человек, а вещь, объект права (как и юридический факт) - только форма связи человека с материальным миром (и потому они менее реальны, чем человек, производны от него)». Речь идет о правах и гарантиях тех людей, чье право собственности уже признано государством; тех людей, которым уже выданы свидетельства о праве собственности и в отдельных случаях на основании судебных решений (можно посмотреть, к примеру, круглый стол института М-Логос).

Все эти рассуждения выявляют глубинные стратегии юридического мышления, возникшие очень давно и, несмотря на тяжелые преобразования и изменения, присутствующие постоянно. Все сводится к следующей проблеме – нужно ли признать человека целью правоворядка, как выразился И.Кант, или не стоит этого делать, поскольку у правопорядка иные цели и назначение (в зависимости от этого и определяется сложность процедуры сноса). Это очень не простой вопрос и до конца он никогда не будет разрешен, но важно и не окончательное решение, а пути размышления, которые мы выбираем. Можно поставить вопрос так: человек для государства вещь или не вещь, сводится он к социальной функции или нет? Как пишет Э.Фромм в книге «О любви к жизни»: «Вопрос «Кто есть человек?» относится к самой сути дела. Если бы человек был вещью, можно было бы спросить: «Что есть человек?» и давать дефиницию так, как это бывает при определении продуктов природы или предметов производства. Но человек – не вещь, и его нельзя определять подобным образом. И, тем не менее, человека очень часто рассматривают как вещь. Например, говорят: это рабочий, директор фабрики, врач и т.д., а это значит, определяют согласно его социальной роли, идентифицируют его с его профессиональной функцией в обществе». В представлениях о правах человека, содержащихся в разных юридических картинах мира, переплетены научные, религиозные, мифологические, философские мотивы. Все это настолько сплетено, что почти нерасторжимо, поэтому для оценки п. 4 ст.222 ГК необходимо хотя бы немного взглянуть на то, как это все переплеталось (я пишу, разумеется, очень упрощенно, но хочу выделить хотя бы в общих чертах некоторые мотивы). В.И. Вернадский даже в отношении естественнонаучных дисциплин как-то сказал: «Отделение научного мировоззрения и науки от одновременно или ранее происходившей деятельности человека в области религии, философии, общественной жизни или искусства невозможно. Все эти проявления человеческой жизни тесно сплетены между собой и могут быть разделены между собой только в воображении»[1].

Платон в 4 веке до н.э. написал сочинение «Государство», в котором утверждал, что все существующее имеет прообраз в виде идеи, которая существует именно в «мире идей». Все существующее на земле – это искаженное отражение идеи. Такая идея существует и у общества. Платон утверждает, что общество тем ближе к своей идее, чем оно более едино. Единству препятствует то, что люди по-разному говорят «твое» и «мое». Это должно быть ради достижения единства уничтожено.

Главный вопрос в следующем: может ли человек говорить о себе как о чем-то своем? Должен он принадлежать себе или кому-то, каким-то внешним силам? Платон утверждает, что человеку не должно принадлежать ничего. Даже выражения «мой ребенок» или «моя жена» вредны, поскольку ведут к разделению общества. Лишнее творчество также должно быть ликвидировано, поскольку оно ведет к различию между людьми, а необходимо тождество, исключающее индивидуальность, поскольку лишь оно гарантирует единство, приближающее к идее государства.

Платоновская мысль – это представление о государстве, обществе, построенном по типу механизма, в котором люди являются работающими частями и только в таком виде имеют значение. Эта мысль не является банальностью и упрощением. Впоследствии эта идеология разрабатывалась очень тщательно и не игнорировала трудные вопросы. Например, как быть с правящим слоем? Эти люди также рассматриваются как части механизма – только наиболее совершенные части. Если осознать свою судьбу как части механизма, отказавшись от своей личности, и максимально приблизиться к идее, можно получить невиданную, идеальную власть.

Представление о мире как о механизме свойственно не только социалистическим идеологиям, оно было преобразовано в общую научную картину мира, доминировавшую до конца 19 века. Юриспруденция не могла не проникнуться этим мироощущением. Весь мир пытались осмыслить в виде машины. Кеплер утверждал: «Моя цель – показать, что мировая машина подобна не Божественному организму, но, скорее, часовому механизму».

Итак, первое, что необходимо учесть – это прочное, развернутое представление о человеке как о части механизма, основанного на тождестве компонентов.

Второе – это идеология рабовладения, с точки зрения которой значительной части людей самой природой предназначено быть вещами, обслуживающими других людей, вещами не являющимися. Эта идеология также стара, могущественна, нетривиальна и также не исчезла, а лишь приобрела новые формы. Мы можем увидеть её уже, к примеру, у Аристотеля, который писал, что природа «пожелала, чтобы существа, одаренные прозорливостью, повелевали как господа, и чтобы существо, способное по своим физическим свойствам исполнять приказания, повиновалось как раб; и этим самым объединяются интересы господина и раба»[2]. Как пишет А.Валлон, в античности раб был «одушевленным орудием», «телом», имеющим естественные движения, не имеющим собственного разума, существом, совершенно поглощенным другим…он не имеет ничего, что делает человека членом общества, ничего, что делает человека нравственным; он не имеет даже своей личности, не имеет своей индивидуальности»[3]. «Рабство уподобляется смерти»[4] Эта идеология была господствующей в период античности и некоторые отдельные философские выступления, отрицающие рабство, ничего не меняли.

Изменения происходят с возникновением христианства. С точки зрения христианства все люди обладают душой и равны перед богом. При этом христианство не идеализирует человека, оно говорит о том, что ему необходимо преодолевать себя, освобождаться от рабства у собственных прихотей, собственных страстей. Человек не должен быть скотом, он должен быть человеком, а это вовсе не легко. Но ни один человек в христианской картине мира уже не вещь. Мне кажется, прекрасно сказано у Б.Пастернака в романе «Доктор Живаго»: «Рим был толкучкою заимствованных богов и завоеванных народов, давкою в два яруса, на земле и на небе, свинством, захлестнувшимся вокруг себя тройным узлом, как заворот кишок. Даки, герулы, скифы, сарматы, гиперборейцы, тяжелые колеса без спиц, заплывшие от жира глаза, скотоложство, двойные подбородки, кормление рыбы мясом образованных рабов, неграмотные императоры. Людей на свете было больше, чем когда-либо впоследствии, и они были сдавлены в проходах Колизея и страдали. И вот в завал этой мраморной и золотой безвкусицы пришел этот легкий и одетый в сияние, подчеркнуто человеческий, намеренно провинциальный, галилейский, и с этой минуты народы и боги прекратились и начался человек, человек-плотник, человек-пахарь, человек-пастух в стаде овец на заходе солнца, человек, ни капельки не звучащий гордо, человек, благодарно разнесенный по всем колыбельным песням матерей и по всем картинным галереям мира». Речь идет о кардинальном преобразовании мышления. «И не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего», -- говорит ап. Павел (Римл. 12,2).

Конечно, те, кто имел власть, сражу же обратили внимание на то, что в христианстве каждая власть от бога и на этом основании потребовали покорности. Но все же эта точка зрения столкнулась с тем представлением, что человек не вещь и столкновение шло постоянно, обострившись в период Реформации. Оно заметно в становлении современных юридических институтов, поскольку современная юриспруденция возникает под влиянием церкви, что показано, например, в работе Бермана Г.Дж. «Западная традиция права: эпоха формирования». Г.Берман убедительно показывает, что правовые понятия, возникнув из религиозных идей, сохраняются даже тогда, когда «теологические источники, по-видимому, иссякают… Когда отсутствует понимание этих исторических корней, многие части права кажутся лишенными всякого источника и всякого обоснования»[5]. Мне кажется, что это очень верная мысль.

Во время Реформации в протестантской мысли возникают два основных направления. Первое направление говорит о том, что человек имеет право напрямую общаться с богом без посредничества сложного церковного аппарата. Он не является просто средством государства, делегируя тому свои полномочия через систему договоров: люди договариваются на уровне общины, затем объединяются общины и т.д. до уровня государства. Люди вместе осуществляют некий проект, строительство «града на холме», но никто из них не является чьей-либо вещью, чьим-то средством.

Второе направление протестантской мысли – это деление людей на категории праведных и неправедных. Это, по сути, отказ от христианства. Кальвин учил, что Господь до сотворения мира предопределил судьбы людей: одних – к спасению, а других – к погибели. И никакие людские дела не могут исправить это положение. Но успех в мирских делах для человека является знаком, подтверждающим его веру в то, что он относится к числу избранных. Вот отрывок из так называемого Вестмистерского исповедания, принятого пуританами – английскими кальвинистами в разгар Английской революции, в 1647 году: «Бог решением Своим и для прославления величия своего предопределил одних людей к вечной жизни, других присудил к вечной смерти. Тех людей, которые предопределены к вечной жизни, Бог ещё до основания мира избрал для спасения во Христе и вечного блаженства из чистой, свободной милости и любви, а не потому, что это имеет предпосылку в их вере, добрых делах или любви. И угодно было Богу, по неисповедимому решению и воле его, для возвышения власти Своей над творениями Своими лишить остальных людей милости Своей и предопределить их к бесчестию и гневу за грехи их, во славу Своей высокой справедливости».

Мне кажется, что где-то здесь, в протестантской картине мира, находится один из истоков современного экономического анализа права – одного из важных течений современной правовой мысли. Он возник из утилитаризма, который, в свою очередь, явился одним из светских вариантов протестантизма кальвинистского толка. Иеремия Бентам, один из основателей утилитаризма, прославлял индивидуализм, мечтал о счастье человечества и одновременно об идеальном контроле над людьми, о паноптикуме – идеальной тюрьме. М.Фуко в книге «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» описывает идеал Бентама: «Принцип его нам известен: по периметру – здание в форме кольца. В центре – башня. В башне – широкие окна, выходящие на внутреннюю сторону кольца. Кольцеобразное здание разделено на камеры, каждая из них по длине во всю толщину здания. В камере два окна: одно выходит внутрь (против соответствующего окна башни), а другое – наружу (таким образом вся камера насквозь просматривается). Стало быть, достаточно поместить в центральную башню одного надзирателя, а в каждую камеру посадить по одному умалишенному, больному, осужденному, рабочему или школьнику. Благодаря эффекту контржурного света из башни, стоящей прямо против света, можно наблюдать четко вырисовывающиеся фигурки пленников в камерах периферийного «кольцевого» здания. Сколько камер-клеток, столько и театриков одного актера, причем каждый актер одинок, абсолютно индивидуализирован и постоянно видим. Паноптическое устройство организует пространственные единицы, позволяя постоянно видеть их и немедленно распознавать. Короче говоря, его принцип противоположен принципу темницы. Вернее, из трех функций карцера – заточать, лишать света и скрывать – сохраняется лишь первая, а две другие устраняются. Яркий свет и взгляд надзирателя пленят лучше, чем тьма, которая в конечном счете защищает заключенного. Видимость – ловушка». Вывод М.Фуко: «В классический век медленно создаются «обсерватории» человеческих множеств, не заслужившие добрых слов в истории наук. Наряду с великой технологией телескопа, линзы, пучка света, составлявшей одно целое с основаниями новой физики и космологии, существовали малые техники многочисленных и перекрещивающихся надзоров, взглядов, которые должны видеть, оставаясь невидимыми. Используя техники подчинения и методы эксплуатации, безвестное искусство света и видимого исподволь готовило новое знание о человеке». Техники подчинения и новые методы эксплуатации, новое знание о человеке, разумеется, для того чтобы человек был средством, вещью. Экономанализ также ищет новое психологическое знание о человеке и новые методы контроля.

Необходимо несколько слов сказать и о гуманизме. Гуманизм разнороден, но не имеет слишком глубоких корней, поэтому, к примеру, идеологии рабовладения в сложных модификациях всерьез противостоять не может. Он возник как реакция на неправедность сословной организации общества и церковную коррупцию, а также как идеализация научной методологии. Но в некоторых устойчивых формах он лишь секуляризация христианства. Если же он переходит к атеистической метафизике, то легко опровергается и переходит в свою противоположность. Гуманизм пропитан примитивным рационализмом, а он ничего не дает для понимания того, что человек не может быть вещью. Рабовладение настолько же разумно, как и отрицание рабовладения. Гуманизм через революционные потрясения, разные конституции проник в культуру мышления, но не слишком глубоко, это только тонкая пленка, которая в любой момент может быть сорвана.

Вернемся к России и п. 4 ст.222 ГК. В истории России переплелись все вышеназванные представления о человеке и государстве. Здесь и платоновская социалистическая идея, и идеология рабовладения в разных модификациях, и православное христианство, и протестантские представления в разных секуляризированных формах (либерализм, экономанализ и т.д.), и гуманизм (как в социалистической, так и в либеральной форме). Но что же имеет определяющее значение? Мне кажется, христианство не слишком перепахало российское сознание. В основном оно свелось к обрядам, то есть, по сути, к язычеству. Учения Отцов Церкви либо неизвестны, либо не поняты. В основном была востребована мысль о покорности. Со времени Петра Первого церковь стала просто государственным департаментом и как показали события революций 20в большая часть людей готова была искренне принять атеизм в качестве руководящей идеологии. Идеализация государства довольно сильна, хотя во второй половине 20 века и довольно неустойчива (сейчас потихоньку эта идеология восстанавливается). Идеология рабовладения и в традиционных, и в социалистических, и в капиталистических модификациях сильнее и устойчивее чего бы то ни было, поскольку считается настолько естественной, что не требует доказательств. Большинство видит мир глазами рабовладельцев (это естественно как дыхание и не требует размышлений для признания правильным). Рационалистический гуманизм совсем не важен, поскольку может прикрывать что угодно и в него всерьез никто не верит (главное, что его всерьез никто не считает чем-то естественным). Такое сознание в целом, конечно, не приемлет сложных процедур, гарантирующих человеку статус цели, а не средства. Поэтому снос самовольных построек без сложных процедур у большинства людей не может вызвать большого внутреннего сопротивления. И все же в юридических институтах, рожденных в религиозных и светских революциях, заложен некоторый потенциал сопротивления, отрицающий статус человека-вещи (Г.Берман все же прав). Только эти институты, содержащиеся в основном в Конституции РФ и хрупкие как стекло, необходимо оберегать. Необходимо осознать, что они являются тонкой пленкой, ни на чем не держатся и легко стираются. Во времена войн и стихийных бедствий эти институты убираются совсем, но в мирное время надо все же пытаться их поддерживать.

Тонкая пленка юридических институтов говорит о том, что если имеются свидетельства и решения судов, то государство заключило договор, ограничило свою волю, поскольку сделка – это именно добровольное ограничение казалось бы неограниченной воли. На каком-то этапе государство само нацепило на себя цепи ограничений и освобождение от них должно быть трудным процессом. Этот процесс возможен только в случае, если человек важен сам по себе, а не как функция чего-либо. Если же человек есть функция, то любая сделка с ним недействительна. Я все же надеюсь, что хрупкие юридические институты, охраняющие права человека как человека, все же будут сохранены.