Книга выходит в авторской редакции

2 ББК 83.3 (2Р-6КБ) Э94 Книга выходит в авторской редакции Издание осуществлено при финансовой поддержке Ж. Х. Вологирова, председателя Государственного комитета по тарифам; С. М. Лисовского, генерального директора «Кавказрегионгаз» Э94 Эфендиев К. К. Годы, события, люди: В 2 т. Нальчик: Издательство М. и В. Котляровых, Т с. ISBN К. К. Эфендиев, 2010 Издательство М. и В. Котляровых, 2010

3 Предисловие Быть может, я никогда не взялся бы за нелёгкий труд воссоздания подлинной картины своего жизненного пути, не обходя при этом без должного внимания сколько-нибудь значительное из того, что происходило непосредственно вокруг меня, в родном селении, в безмерно дорогой и милой моему сердцу Кабардино-Балкарии, в нашей огромной, после Октябрьской революции ставшей одной из самых могущественных держав на Земле стране, в мире в целом, и, отдавая дань уважения большинству из людей, с кем я учился и рос, служил в Красной армии, работал, повседневно общался, откровенно высказывая в то же время слова не совсем приятные, а порой даже пренебрежительно-презрительного характера по адресу тех, кто, на мой взгляд, заслужил их своим поведением в обществе, в тех или иных жизненных обстоятельствах. Да, скорее всего, не взялся бы, если бы не настоятельная просьба внука Азамата Кумыкова. Обратился же он ко мне с этой просьбой впервые 15 июня 1996 года, в день вручения ему за неделю до его шестнадцатилетия красного диплома об окончании с отличием факультета романо-германских языков Кабардино-Балкарского государственного университета имени Х. М. Бербекова. Дада, сказал он, когда мы, взявшись за руки, возвращались домой в приподнятом настроении по улице имени Ш. Ногмова, пиши, пожалуйста, мемуары, ведь ты так много видел и пережил. Позже он неоднократно напоминал мне об этом, а я то отшучивался, то отделывался очередным обещанием, хотя сам уже осознавал желательность ознакомления нынешней молодёжи с нашим далёким и совсем недавним прошлым, целесообразность наследования будущими поколениями моих записок о полном драматических событий времени с тридцатых годов ушедшего уже в историю ХХ века до наших дней, ставших началом XXI столетия и третьего тысячелетия нашей эры. Но, как говорили ещё древние римляне: «Omne principium difficile», что в переводе на русский язык означает: «Всякое начало трудно». Трудно, действительно, начинать нелёгкое дело, если даже созрело сознание его необходимости; нужен чувствительный к нему толчок, должно произойти какое-то необыкновенно яркое событие. 3

4 Именно таким событием явилось для меня рождение сестрой Азамата Мадиной правнука в дружной семье Гедгаговых 1 июля 2002 года. Тот день, ставший для меня одним из самых счастливых в моей жизни, был десятым из двадцати суток, безмятежно проведённых автором этих строк в комфортабельном санатории «Голубые ели», чуть позже названном им «Оазисом здоровья». Ровно в полдень позвала меня дежурившая тогда на вахте интеллигентная женщина. На проводе была моя младшая дочь Оля. Папуля! раздался в трубке её взволнованный голос, поздравляю тебя с правнуком. Родился сегодня на рассвете. Вес Всё нормально, не беспокойся. Марина счастлива, она сейчас находится в роддоме, возле Мадины, часто бегает к своему внуку в палату новорождённых. Позвони мне сегодня вечером домой. Слёзы навернулись на мои глаза. Я положил трубку на рычаг телефонного аппарата и стал вытирать их, достав из кармана платок. Что случилось?! в один голос, тревожно и сочувственно спросили меня вахтёрша и сидевшая с ней рядом лифтёрша. Это слёзы радости, родился у меня правнук. Что ж вы так, разве от радости плачут? Радоваться надо, ответили они, пожимая мне руку. Бывает и так, милые женщины. Эмоции у людей проявляются поразному. Вчера, например, миллионы обитателей Земли видели на экранах своих телевизоров волнующую сцену, в которой футболисты Бразилии, одержавшие победу в финальном матче в Токио и ставшие чемпионами мира, тут же после последнего свистка арбитра, группами, подбрасывая друг друга, обнимались и целовались, обливаясь слезами радости. Вы тоже видели это, только не обратили внимания на слёзы бразильских футболистов. Я поблагодарил обеих сотрудниц санатория за оказанную услугу и внимание, вернулся в свою палату, сел за стол и на чистом машинописном листе бумаги вывел крупными буквами три слова: «Годы, события, люди». Они и послужили названием нижеследующих моих мемуаров. Итак, берусь за дело, за труд, как уже сказано в первой же строке этого небольшого предисловия, нелёгкий, за изложение своих мемуаров. Прежде всего поведаю будущим читателям моих воспоминаний кое-что о своих предках и родителях, давших мне жизнь, вовсе не предполагая, что их чадо через многие годы потревожит обретённый ими вечный покой. 4

5 МОЯ РОДОСЛОВНАЯ Род Эфендиевых, к сожалению, невелик. На всей территории современной Кабардино-Балкарии он насчитывает не более ста семей, включая сюда и моих балкарских братьев. Большинство из них проживает в селении Аушигер (дореволюционное название Догужоково), расположившемся на крутом берегу Черека реки, нередко бывающей своенравной и свирепой, сносящей все препятствия на своём пути. Родоначальниками аушигерских Эфендиевых были три двоюродных брата: Дабаго, Коцирик и Хадзу, по преданиям, дворяне, появившиеся в Догожуково на лихих конях в начале тридцатых годов XIX столетия. От них пошли, всё более и более разрастаясь, три ветви нашей фамилии. Сын Дабаго Закирей, дед мой по отцу, жил недолго. Будучи женат на Гугуа, представительнице известного на Северном Кавказе рода Катхановых, он успел, однако, оставить после себя восьмерых несовершеннолетних детей: четырёх сыновей Мата, Мудара, Муссу и Касима и четырёх дочерей Хужу, Дас, Фатимат и Чебхан. На удивление всему селу, бабушка наша, наделённая недюжинным умом и твёрдым характером, сумела поднять на ноги оставшихся без отца детей, воспитать из них порядочных людей, умевших трудиться, живших в достатке, пользуясь искренним уважением своих земляков. Она сумела даже ещё задолго до революции устроить своего младшего сына, будущего отца нашего, в одной из станиц Ставрополья для прохождения первоначального обучения русскому языку. Он научился там читать и писать по-русски. И конечно же это пригодилось ему в жизни. Мать наша, наречённая Бариной, из рода Тлостановых, живших ранее и ныне живущих в большинстве своём в селении Псыгансу, которое до революции называлось Жанхотово. Она родилась в 1896 году в единственной в Догужоково семье с этой фамилией, семье многодетной и многострадальной, родоначальником которой был мой дед Мухамет Шопакович Тлостанов, родившийся в селении Жанхотово и ещё мальчишкой переселившийся в наше 5

6 село вместе с матерью совсем ещё молодой вдовой, урождённой Журтовой. Он вырос и избрал спутницей своей жизни Бидат Дукову, мать которой была из рода Хабжоковых, живших в старинном кабардинском селении Докшукино (ныне селение Старый Черек). Из этого рода, как известно, вышли несколько выдающихся государственных и общественных деятелей, вписавших своё имя в историю. Читатели моих мемуаров ближе познакомятся с их биографиями несколько позже. Мухамет и Бидат Тлостановы родили двенадцать детей. Семерых из них унесли в иной мир разные эпидемии, свирепствовавшие в России в конце девятнадцатого и начале двадцатого столетий. Среди оставшихся в живых, да и вообще в семье, мама наша была самой младшей, замыкающей. Старший брат её Тут Мухаметович ещё в разгар Гражданской войны вступил в партию большевиков и до конца дней своих оставался верным её идеалам. Второй брат, Хизир Мухаметович, человек неимоверной храбрости, вступив в Шариатскую колонну Назира Катханова, погиб в неравном бою с контрреволюционной бандой Даутокова-Серебрякова в 1919 году в районе селения Тыжей (ныне Кишпек). Тут Мухаметович и наш отец долго искали его безжизненное тело на полях боёв в степных просторах между Кишпеком и Чегемом, но безуспешно. Им удалось лишь встретиться с некоторыми его сослуживцами участниками рокового для Хизира боя. И вот что они рассказали: «После непродолжительного затишья Серебряков перешёл в массированное наступление на позиции Шариатской колонны Назира Катханова, начав его с мощной артиллерийской подготовки. Кругом рвались снаряды. Наши стали отступать. Хизир выхватил из ножен свою саблю, высоко поднял её над головой и со словами: «Куда вы, братцы? Не видать спины моей проклятому врагу!» ринулся навстречу наступавшей цепи белогвардейцев и сложил свою голову». Молодая вдова Хизира, урождённая Хашукоева, беременная первым ребёнком, вскоре родила мальчика, которому дали имя Ханби. Сама же она, не перенеся обрушившегося на неё горя, заболела тяжелой болезнью сердца и ушла из жизни во цвете лет, оста- 6

7 вив ребёнка на память и попечение дедушке и дяде. Мальчик рос, будучи окружён заботой и вниманием, лаской и любовью Тлостановых и наших родителей. В восемнадцать лет он закончил педагогический техникум в Нальчике и до начала Великой Отечественной войны работал учителем школы в маленьком селении Герпегеж, расположенном в тесном ущелье речки Хеу, впадающей в Черек. Никогда не видевший своего отца Ханби, впитавший в себя лучшие черты его характера храбрость и смелость, ушёл на фронт. Он был тяжело ранен, три месяца лежал в Сухумском эвакогоспитале, вернулся на фронт и погиб при форсировании нашими войсками Керченского пролива в 1943 году. Мама наша до последних дней своих оплакивала племянника, отдавшего жизнь за свободу и независимость Родины. Вернёмся теперь к ней самой, её детству и юности. По признанию сельчан, она отличалась исключительной музыкальностью. Ещё девочкой она научилась играть на национальной гармонике. Танцы на свадьбах и других торжествах в селении, как правило, проходили под её аккомпанемент. Родителям пришлось приобрести ей отличную гармонику у известного мастера, немца по национальности, жившего во Владикавказе. Она часто встречалась и играла с Курацей Каширговой, ставшей впоследствии выдающейся гармонисткой и народной артисткой РСФСР, у старшей сестры Нур, которая жила в селении Кашироково (ныне Кенже), будучи замужем за Тамашей Бляниховым. Ещё подростком мама училась в местном медресе у Туты Борукаева. Будущий учёный и профессор, кажется, был влюблён в неё. Началась Первая мировая война. Учителя призвали в царскую армию и отправили на фронт, а ученица вскоре и по любви стала женой Касима Закреевича Эфендиева. Несколько позже Тут Борукаев прислал ей с фронта письмо с объяснением в любви и просьбой не выходить замуж, подождать его возвращения с войны. Ответили ему вежливо, сочувственно и недвусмысленно. В конце 1915 года мама наша родила первого ребенка девочку, которую, к несчастью, унесла какая-то эпидемия, охватившая огромную территорию; через год родила мальчика, которого постигла та же участь. Трудно найти во всей мировой истории год, насыщенный такими замечательными событиями по своим масштабам и последствиям, 7

8 как 1917-й. Подумать только! Две победные революции в одной России в течение одного только года: Февральская буржуазно-демократическая, ликвидировавшая царское самодержавие, и Великая Октябрьская социалистическая, установившая власть Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Не будет преувеличением сказать, что Октябрьская революция основательно встряхнула цивилизованный мир, разбудила народы национальных окраин Российской империи, в их числе, конечно, Кабарды и Балкарии. По-разному встретили победу Октября представители различных классов и сословий российского общества. Бывало даже так, что родные братья оказывались по разные стороны баррикады. Отец наш встретил революцию с одобрением и без колебания сразу же встал на защиту советской власти. В разгар Гражданской войны, летом 1918 года, он, его близкие друзья Эльдар Карданов, Зулкарней Гутов, Хажисмель Ардавов и несколько других догужоковцев вступили в Красную армию и сражались с белогвардейскими отрядами Шкуро и Даутокова-Серебрякова в районах Пятигорска, Георгиевска, Минеральных Вод, участвовали в разгроме воинских формирований правителя Кабарды и Балкарии генерала Бековича- Черкасского. Большинству догужоковцев (аушигерцев), участников Гражданской войны, повезло: после её окончания они вернулись в свои семьи живыми и невредимыми. Среди счастливцев был и наш отец. Думаю, что этим не в последнюю очередь они сами и мы, их потомки, обязаны выдающемуся сыну кабардинского народа Назиру Катханову, под командованием которого наши отцы сражались в те годы за советскую власть. Жаль, что жизнь этого талантливого и мужественного человека оборвалась рано. Бесконечно жаль, что Назир, которым мог гордиться, которого мог славить на законном основании кабардинский народ, одним из первых стал жертвой беззакония и репрессий, взявших кровавый старт многолетней дистанции в конце двадцатых годов недавно ушедшего в историю ХХ века. Как ни странно, события тех лет в КБАО, через несколько лет преобразованной в КБАССР, не получили до сих пор ни подлинно научного, правдивого освещения, ни подлинно объективной, адекватной оценки. А ведь за Назиром Катхановым по вине и произволу некоторых властолюбцев-карьеристов на 8

9 тот свет были отправлены многие талантливые, просвещённые, честные, преданные народу сыны Кабарды и Балкарии. Такие, например, как Вадахов, Магомед Энеев, Михаил Журтов, Халид Хагуров, Жантемир Хапов и другие. Виновные в этом кровавом злодеянии, как известно, ненадолго пережили их и расплатились своей жизнью. Но какие страдания, сколько тяжёлых испытаний пережили семьи, родные и близкие и тех и других?! Сосчитать их невозможно. С первых же лет мирной жизни, когда страна наша взялась за восстановление до основания подорванного народного хозяйства, отец наш неизменно находился среди тех сельчан, которые составили актив борцов за упрочение нового строя, создание экономической основы социализма. В мае 1920 года, после трёх лет бездетной жизни мама наша родила ему сына. Назвали его Жирасланом (имя это, между прочим, состоит из двух кабардинских слов: Жыр сталь и Аслан лев). Через три с половиной года, 14 ноября 1924 года в семье появился второй мальчишка. Друг отца Кушук Хацуков дал ему, будущему автору этих мемуаров, имя малокабардинского князя Джилахстана. Ныне это имя встречается крайне редко. В тот уже далёкий период отец наш возглавлял сельский Совет, руководитель которого назывался комиссаром. Поэтому, видимо, сторонние люди часто называли меня «комиссаруко», то есть комиссарским сыном. Я отвечал им доброй улыбкой мальчишки. ЮНОСТЬ МОЕЙ РЕСПУБЛИКИ Шли годы новой экономической политики, провозглашённой В. И. Лениным. Как и ожидалось, она привела к оживлению, восстановлению и некоторому развитию страны, в декабре 1922 года ставшей Союзом Советских Социалистических Республик, в который на добровольных началах вошли большинство народов, населявших Российскую империю. Как известно, 1 сентября 1921 года Кабарда получила областную автономию, а в 1922 году Балкария объединилась с ней, и наш 9

10 край стал называться Кабардино-Балкарской автономной областью (КБАО). Новый государственно-правовой статус, предоставленный Кабардино-Балкарии, не мог не стать и, действительно, явился мощным импульсом и стимулом к укреплению её дружбы с русским и другими народами огромной страны, повышению политической и трудовой активности трудящихся масс, а также, что особенно важно было, к успешному осуществлению культурной революции в горном крае бесписьменных народов. Построение новой жизни, жизни на социалистических началах, несмотря на допущенные при этом искривления и ошибки, шло успешно. Наш народ и рабочий класс, и крестьянство, и интеллигенция трудился с невиданным энтузиазмом. Не будет никакого преувеличения, если скажем, что наша область шла тогда в одном ряду с самыми передовыми регионами в борьбе за осуществление в Стране Советов грандиозного по своим масштабам плана хозяйственного и культурного строительства. Убедительное тому свидетельство награждение Кабардино-Балкарской автономной области в 1934 году, одной из первых в СССР, высшей государственной наградой орденом Ленина. Более семидесяти лет прошло с тех пор. Однако, как ни странно, я хорошо помню день вручения области этой награды. Стояла солнечная погода, ни облачка на голубом небосклоне. Вся огромная площадь перед нынешним Домом Правительства КБР, тогда ещё полностью свободная от древесных насаждений и рукотворных сооружений, на которой обычно паслись коровы и овцы горожан и жителей окрестных сёл, была приведена в порядок. В верхнем углу этой площади, образуемом перекрёстком современных проспекта имени Шогенцукова и улицы Балкарской, красовалась большая, наскоро сооружённая из металлических и деревянных конструкций трибуна человек на триста. Примерно с девяти часов утра на площадь стали съезжаться (разумеется, не на «Икарусах») многочисленные делегации из всех населённых пунктов Кабардино-Балкарии, группами и поодиночке подходили и горожане. К одиннадцати часам люди заполнили площадь, как говорят, до отказа. Их собралось не менее 50 тысяч. Человеческое море гремело. Одни группы пели, другие, образовав круги и дружно хлопая, вдох- 10

11 новляли любителей танцевать под мелодии, извлекаемые из национальных гармоник. На площади находились представители всех национальностей и социальных слоёв, всех возрастных категорий населения области. В числе подростков и детей был и я, лишь за несколько дней до этого события впервые повязавший алый пионерский галстук. И вдруг, как-то неожиданно, перекатом от упомянутой трибуны, наступила на площади тишина. На трибуну поднимаются руководители областного комитета партии и облисполкома с гостями из Москвы, передовики производства из городов и районов области, видные представители национальной интеллигенции. Бетал Эдыкович Калмыков, являвшийся тогда первым секретарём обкома ВКП(б), короткой вступительной речью открывает митинг и предоставляет слово секретарю Президиума Центрального исполнительного комитета Союза Советских Социалистических Республик А. С. Енукидзе. Бурными аплодисментами встречает его огромная армия участников митинга. Авель Сафронович оглашает Указ Президиума ЦИК СССР о награждении КБАО орденом Ленина и вручает эту бесценную награду Б. Э. Калмыкову и сопровождающей его группе представителей общественности области. Над площадью вновь вспыхивает овация, сопровождаемая громкими возгласами: «Да здравствует наша великая Родина!», «Да здравствует великий Сталин!». «Слава великому Ста-а-алину!» громко и врастяжку произносит сам Калмыков. Народ ликует Митинг взволнованно принимает приветственный адрес товарищу Сталину. Знаменательное событие, вылившееся в яркий праздник торжества ленинской национальной политики ВКП(б) и Советского государства, завершается исполнением многотысячным разноязычным народным хором и духовым оркестром гимна СССР «Интернационал». Трудно выяснить, есть ли в живых ещё кто-нибудь из участников описанного здесь события. Но если есть, они, я уверен, не забудут о нём никогда. 11

12 ДЕТСТВО. УЧЕБА Читатель, вероятно, заметил, что увлёкшись рассказом о первых этапах строительства новой жизни в Кабардино-Балкарии, я опередил события, происходившие в нашей семье. А они имели место, причем существенные. Через три года после моего появления на свет мама подарила нашему отцу ещё одного сына, а нам с Жирасланом братишку. Дали ему имя Батий, которое, быть может, вошло в обиход кабардинцев ещё при жизни внука Чингисхана Батыя, предводителя общемонгольского похода в Восточную и Центральную Европу, с 1243 года ставшего ханом Золотой Орды. Так или иначе, нам стало веселее. Ещё бы: три брата уже. Видя нас, сияли радостью глаза матери и отца, бабушки по отцу, бабушки и деда по маме. В 1929 году отец наш одним из первых в Аушигере вступил в создававшееся тогда коллективное хозяйство и до последних лет своей жизни добросовестно работал в нём, не вызывая никаких нареканий ни с чьей-либо стороны. Не отставала от него и мама. Правда, первые несколько лет после создания колхоза она в основном была занята самым трудным на земле занятием рождением, кормлением и воспитанием детей. Зимой 1929 года она родила девочку. В семье был праздник, Раечку, как её назвали, лелеяли все. Увы, недолго продолжалось счастье, через полтора года её унесла из жизни эпидемия оспы. Вся семья обливалась горькими слезами. Лишь отец с трудом сдерживал их, по обычаю предков, отчего ему было ещё тяжелее. Но жизнь есть жизнь. Она распоряжается людьми самовластно, не спрашивая их согласия. Одних делает сильными, добрыми и счастливыми, других беспомощными, жалкими и несчастными. Родители оказались в числе первых. Они с удовольствием работали в колхозе, охотно внося свой труд в общее дело благодарных им аушигерцев. Двадцатого декабря 1932 года у них родился четвёртый сын, названный Борисом, именем, ставшим в тот период весьма популярным. К тому времени я уже учился во втором классе сельской школы. Как? может спросить кто-нибудь. Очень просто: спешил, причём неудержимо, необдуманно, в чём я не раз раскаивался впоследствии. Это поймёт в своё время сам чи- 12

13 татель, если мой скромный труд когда-нибудь обретёт форму книги и выйдет в свет, на что я надеюсь, хотя и не очень уверен. В те времена в школы принимались дети, достигшие восьмилетнего возраста. Первого сентября 1930 года порог нашей небольшой сельской школы переступил Жираслан. Помню, отец ему привёз из Нальчика красивый ученический портфель, наполненный учебниками и тетрадями. Счастливый обладатель этого портфеля и его сверстники гурьбой шли по утрам в школу по центральной улице села. Сначала я с завистью и в слезах смотрел им вслед до первого поворота на стыке усадеб Журтовых и Бейтоковых. Так прошли несколько недель. Вместо того чтобы успокоиться, я стал закатываться рёвом, требуя послать меня в школу. Родители вынуждены были сделать всё, чтобы меня приняли в неё. Я стал ходить на занятия, пообещав учиться не хуже старших, и не подвёл ни учителей, ни родителей. Со временем меня начали ставить в пример (может, с учётом того, что я был во всей школе самым малым по возрасту и росту). Осуществление культурной революции, явившейся бесценным благом для народов национальных окраин огромной страны и самого русского народа, открытие школ в подавляющем большинстве населённых пунктов было архисложным делом. Поэтому партия большевиков призвала прогрессивно настроенных представителей русской интеллигенции прийти окраинам на помощь. Такие энтузиасты нашлись. Их армия насчитывала тысячи замечательных людей, сознательно обрекавших себя на нелёгкое дело перемены места жительства и обустройства жизни в новых, ранее неизведанных условиях. Не обошли они и наш Аушигер. Летом 1933 года, когда мы уже окончили третий класс начальной школы, в наше село прибыл из Ленинграда бывший дворянин Михаил Яковлевич Акимов с супругой Анастасией Ивановной и двумя детьми сыном и дочерью, сверстниками учащихся нашего и другого класса школы. Сама школа была преобразована в семилетнюю и названа школой колхозной молодёжи (ШКМ). Её возглавил в качестве директора М. Я. Акимов. Он же преподавал нам математику и физику, а Анастасия Ивановна русский язык и литературу. Не полюбить супружескую пару Акимовых было невозможно, их облик был полон очарования. Они были требовательны и строги, когда это вызывалось необходимостью. Неподдельную радость от 13

14 общения с детьми и родителями школьников всегда излучали глаза этих интеллигентных и образованных посланцев крупнейшего центра российской и мировой культуры, основанного в 1703 году Петром I (Великим) на берегу Невы «назло надменному соседу». И полюбили семью Акимовых школьники, полюбило всё село. Директору школы было дело до всего, что касалось жизни сельчан, их здоровья и культуры быта. Однажды, например, обнаружив у нескольких ребят, не снимавших головные уборы даже на классных занятиях, явные признаки заболевания паршой, он незамедлительно поднял тревогу, собрал их вместе, с согласия родителей повёз в Нальчик и положил в городскую больницу на лечение. Месяца через три все они вернулись с чистыми головками, поросшими новыми волосами. Мне кажется, что именно Михаил Яковлевич поставил тогда перед руководителями села и колхоза вопрос о строительстве первой в истории Аушигера бани. М. Я. Акимов активно занимался также проблемой трудового и физического воспитания учащихся, привлекая их к участию в колхозном производстве. Ежегодно, в августе и сентябре, мы по окончании занятий строем направлялись в огородную бригаду за речкой Хеу и после устроенного колхозом лёгкого обеда до самого вечера собирали огурцы, лук, чеснок, яблоки и груши (о помидорах ни кабардинцы, ни балкарцы не имели тогда понятия). Правда, не всем ребятам (мне тоже) нравилось это. И однажды, дав дёру домой после занятий, я получил от родителей хорошую взбучку. А на другой день, увидев меня, директор школы, ни слова не промолвив, покачал головой, словно говоря: «Эх ты, не ожидал от тебя такого бегства!». Это была пощёчина, но гораздо больнее физической. Тогда, наверное, я впервые испытал угрызение совести, которое долго преследовало меня и закрепилось в памяти на всю жизнь, в различных обстоятельствах предупреждая: «Не делай необдуманных шагов и поступков!». Культурная революция в Кабардино-Балкарии уверенно набирала силы, обретая всё более и более широкий размах. Непрерывно росла потребность в учителях различных специальностей. Количество выпускников Кабардино-Балкарского государственного педагогического института и открытого по решению Совета на- 14

15 родных комиссаров РСФСР двухгодичного института при нём, стало отставать от потребностей школ, особенно для их старших классов. В связи с этим было решено перевести пединститут в город Нальчик, построив для него в районе Затишья учебный корпус, студенческое общежитие и жилой дом для профессорско-преподавательского состава. Сооружение этих объектов строителями, не вооружёнными современной техникой, велось довольно высокими темпами и с высоким качеством. И вот, на радость всей Кабардино-Балкарии, КБГПИ свой 1936/37 учебный год начал в новом учебном корпусе со светлыми, просторными аудиториями, лабораториями, кабинетами, мастерскими и столовой. В нём проводились занятия пединститута, учительского института, только что открытого педрабфака и Нальчикского педагогического училища. Был увеличен набор во все четыре учебных заведения. Летом 1936 года наша группа, являвшаяся старшей в семилетней школе колхозной молодёжи, закончила шестой класс. Совершенно неожиданно шестерых из неё решили послать на педрабфак. В эту небольшую группу вошли Жираслан, Мухамед, Нажмудин и Назир Кардановы, Инал Жабоев и я. Мы обрадовались и отправились в путь-дорогу до Нальчика. Здесь меня ожидало фиаско. В приёмной комиссии дали мне от ворот поворот. Мы принимаем на рабфак только с 15-летнего возраста, а ты ещё ребёнок. Если врач подтвердит указанный в твоей справке возраст, мы ещё вернёмся к тебе и допустим к вступительным экзаменам, хладнокровно объявили мне в этой комиссии. Мы с братом страшно расстроились, но оружия не сложили. Пошли в незадолго до этого открытую городскую больницу, ставшую позже клинической. Нас принял доктор Киблер, солидный симпатичный мужчина с большими голубыми глазами. Что привело вас ко мне, молодые люди? спросил он, посадив нас на кушетку и обратив свой взор на Жираслана. Опытный врач, видно, с ходу понял, что я в трансе и не в состоянии вести с ним диалог. Доктор, ему нужен возраст, ответил брат, указывая на меня рукой. Какой, для чего, хочет скорее стать стариком? спросил, улыбаясь врач. 15

16 Нет, доктор, не для этого. Мы приехали из села, чтобы поступить на педагогический рабфак. А у него даже не принимают в приемной комиссии документы, говоря, что он ещё мал и ростом, и возрастом. Помогите нам, пожалуйста. При всём желании я не смогу вытянуть его рост даже на сантиметр. А что касается возраста, я постараюсь быть щедрым, произнёс он задумчиво и опустил голову. Помолчав минуту, выпрямился и спросил Жираслана: Сколько же лет я должен подарить ему? Четыре годика, был ответ моего брата. Четыре, говоришь? Да я добавлю ему хоть десять лет, с пафосом произнёс доктор Киблер, но тут же опустил снова голову на мгновенье и, решительно выпрямившись, поведал нам свою боль: В прошлом году, сказал он, мой единственный сын окончил среднюю школу. По наивности своей, я купил ему в подарок мотоцикл. И теперь он и его возлюбленная девушка проводят неповторимое время юности на этом мотоцикле, стремительно несущемся по маршруту Нальчик Голубое озеро и обратно. И это почти каждый день. Я считал бы себя одним из самых счастливых отцов в стране, если бы сын загорелся желанием учиться, как ты, закончил свою исповедь доктор, подойдя ко мне и похлопав по плечу. Доктор Киблер сел за свой стол, написал нужную справку и вышел из кабинета, сказав нам: Подождите меня здесь несколько минут. Он, действительно, вернулся быстро, вручил мне справку с подписью главного врача и печатью больницы и, пожелав нам успехов в учёбе, проводил из своего кабинета. Радость сменила наше тяжёлое, стрессовое состояние. Мы тут же направились на педрабфак. Того «вредного» мужчины, который отказался принять у меня документы, в комнате приёмной комиссии не оказалось. Здесь дежурила молодая женщина, которую трудно было заподозрить в придирчивости. Приняв наши документы, она спокойно объяснила нам, когда и где мы должны были сдавать вступительные экзамены, пожелала удачи и проводила из зала. Мы вышли из учебного корпуса, в то время самого солидного и красивого во всём городе, в отличном настроении. Справа от него строились несколько жилых домов, а тыл его представлял из себя 16

17 огромный пустырь. Лишь небольшая деревянная «дача Сталина» украшала его. Солнце уже медленно вело окружающий мир к вечеру. Жираслан и я решили остаться на ночь в городе у тётушки Дахаужи Бейтоковой, жившей на улице Почтовой (ныне имени Ш. Ногмова) в скромной квартире совсем недалеко от Кабардинской улицы, которая была тогда главной магистралью Нальчика. Гостеприимная и ласковая, она с радостью встретила нас и сразу же принялась готовить нам еду. Мы с жадностью поели вкусные пирожки с мясом, пожаренные на примусе, и запили калмыцким чаем. Вечером она вывела нас на прогулку, показала нам Дворец пионеров, размещавшийся в двухэтажном кирпичном доме какогото купца, сбежавшего из Нальчика после победы Октябрьской революции. Оттуда направились вверх, в сторону парка культуры и отдыха. В садике Свободы постояли молча несколько минут возле надмогильного памятника Жабаги Казанокову знаменитому кабардинскому мудрецу-философу, обозрели Ленинский учебный городок и пошли в парк, который был тогда и сейчас остаётся одним из самых больших, красивых и уютных парков культуры и отдыха страны. Сколько ярких впечатлений вынесли мы в тот вечер из этой прогулки! Дюжину, наверное. Запомнилось и мороженое, которым угостила нас у входа в парк Нануса (мы с детства называли так ласково Дахаужу). Вечером пришла с занятий её дочь Мера, которая заканчивала в то лето Нальчикское педагогическое училище, и нам стало веселее. Не избалованные вниманием родных сестричек, к которым всемогущий Аллах не проявил и малейшего милосердия, мы очень, как родную сестру, любили Меру. Право же, она была достойна такой любви, и мы не оставляли Меру без братского внимания до самой её смерти. Две недели мы готовились к экзаменам в Аушигере, откладывая в сторону учебники лишь на время, минимально необходимое на завтрак, ускоренное купание в Череке, обед, ужин и ночной сон. Воспоминая о тех днях, я удивляюсь теперь нашей с Жирасланом организованности, собранности и сознательности в соблюдении регламента жизни, установленного нам нашей милой мамой на период подготовки к предстоящим экзаменам. Мы будто стали в те 17

18 дни взрослыми, целеустремлёнными людьми, одержимыми страстью к учёбе и образованию. Дни летели быстро, как журавли осенью в южные теплые края. Наступило время, когда надо было сдавать вступительные экзамены, и мы, аушигерские ребята, дружной командой отправились вместе в Нальчик. Вся наша шестёрка успешно сдала экзамены и была зачислена на педагогический рабфак при Педагогическом институте. Счастливые от первой, стартовой, победы в борьбе за знания, мы вернулись в родное село и уже без жёсткого распорядка дня стали отдыхать. Играли, купались в Череке до посинения, через день ходили за восточной свербигой (андэгура), купырьём (аму), земляникой, коими были богаты окрестности Аушигера. Тем временем наши родители занимались проблемой экипировки своих новоиспечённых студентов, проблемой в то время отнюдь не лёгкой, если даже не было трудностей с деньгами. Товары широкого потребления, особенно одежда и обувь, были в дефиците. Бог знает, с каким трудом нашли мне тогда и купили новые хлопчатобумажные брюки. Тридцатого августа 1936 года, то есть за сутки с небольшим, мы заявились на педрабфак, о котором так долго мечтали. Нас быстро занесли в список и повели во временное студенческое «общежитие» огромный палаточный лагерь, созданный за несколько дней на пустыре, где ныне размещается весь комплекс многоэтажных, двухэтажных и одноэтажных зданий и других подсобных помещений республиканской клинической больницы. Каждая из четырёхсот палаток этого «общежития» вмещала шесть человек. Аушигерцы были устроены в одной палатке второго ряда лагеря. К вечеру 31 августа он был почти полностью заселён, и началась его шумная, многоголосая жизнь под властью коменданта лагеря, военрука пединститута капитана Клыкова строгого блюстителя порядка. Строительство настоящего общежития велось активно, люди здесь работали каждый день и до позднего вечера. Мы учились с увлечением, жили дружно, навещая родителей лишь в выходные дни. Я был счастлив: преподаватели хвалили меня. Мне казалось, что я стремительно иду вперёд, к какой-то не до конца осознанной цели, что нет уже такой силы, которая могла бы остановить меня. Увы, это было лишь проявлением самоуверен- 18

19 ности, пресыщенной детской наивности. На самом деле, как оказалось вскоре, я катился к дикой со мной расправе, от которой неимоверно трудно было оправиться. Весь сентябрь в Кабардино-Балкарии стояла отличная погода. Чудесные солнечные дни подарила нам природа и в первую половину октября. И вот в четвёртом часу 5 октября, когда после занятий и обеда мы отдыхали кто как хотел, до слуха нашего дошли усиленные громкоговорителем слова коменданта капитана Клыкова: Лагерь, выходи строиться! Все покинули свои палатки и пошли ему навстречу. Через несколько минут раздалась вторая команда: В четыре шеренги становись! Не так просто было чётко исполнить эту команду огромной толпе молодёжи, состоявшей из юношей и девушек, студентов нескольких учебных заведений, говоривших на разных, ни в чём не похожих друг на друга языках. Однако построились довольно быстро, ни в чем ещё не успев разобраться. Окинув взглядом весь строй, комендант лагеря чеканным шагом направился к его правому флангу и, вздев под козырёк своей фуражки правую руку, громко отрапортовал одному из группы появившихся в лагере солидных, по-охотничьи одетых мужчин: Товарищ первый секретарь Кабардино-Балкарского обкома ВКП(б), лагерь студентов пединститута, педрабфака и педучилища построен. Докладывает комендант лагеря капитан Клыков. Та часть строя, которая слышала этот рапорт, поняла, в чём дело. Мы как раз находились на правом фланге, наверное, в одиннадцатом и двенадцатом рядах. Бетал Калмыков с двустволкой наперевес, обвешанный дюжиной убитых перепёлок, медленно направился вниз, к учебному корпусу, делая короткие остановки и обмениваясь несколькими словами с некоторыми студентами. Я стоял впереди старшего брата в первой шеренге, с любопытством поглядывая на гостей. Дойдя до нас, Бетал Эдыкович взялся за воротник моей осенней куртки и вывел меня из строя. Откуда, мальчик? спросил он меня грозным голосом. Из Аушигера, товарищ Калмыков, ответил я звонким мальчишеским голосом. 19

20 Как фамилия? спросил он ещё громче. Эфендиев, произнёс я тревожно. Зачем приехал? последовал его очередной вопрос. Учиться, ответил я несколько растерянно. Куда поступил? спросил он, поглядев на меня недобрыми глазами. В эту минуту подошли директора института, рабфака и педучилища со своими заместителями по учебной части. Калмыков кивком головы поздоровался с ними и перевёл свой взор на меня. Подавленный охватившим меня печальным предчувствием, я тихо произнёс: На педагогический рабфак. Какой из тебя педагог выйдет через три года, тебе ещё маменькины грудки сосать надо, громко произнёс он и, повернувшись к группе директоров и завучей, приказал: Немедленно отправить домой! Я был сражён, слёзы потекли из моих глаз. Жираслан прижал меня к себе обеими руками и попытался успокоить меня. На помощь ему подошли и наши аушигерцы. Я вышел из строя и забежал в палатку. Они последовали за мной, но успокоить меня им не удалось. Бетал Калмыков, пройдя дальше перед строем со своей свитой, вынес такой же приговор ещё одному мальчику. Это был Мухамед Шекихачев из селения Урожайное Терского района (до революции село это называлось «Абаево», после «Неурожайное», ещё позже стало носить нынешнее название). О пострадавшем вместе со мной М. Шекихачеве я расскажу позже, и читатель, не сомневаюсь, скажет: «Какая удивительная история!» Брату и его сверстникам из Аушигера удалось успокоить меня лишь глубокой ночью. Очень болезненно восприняв безапелляционное решение Калмыкова, они наперебой уговаривали меня и призывали: «Не плачь, горя никакого не случилось! Ложись спать, не страдай так, приедешь учиться через год!» и т. д. В начале восьмого утра я вскочил с кровати и, быстро умывшись, стал одеваться. Ты куда собираешься? спросил Жираслан, присев на своей кровати. 20

21 На занятия. Может, они забудут обо мне, ответил я. Все вскочили, как по тревоге, и съев по бутерброду, побежали в учебный корпус. Первым уроком по расписанию была у нас в тот день география, любимый предмет большинства учащихся школ мира. По звонку, раздавшемуся во всём учебном корпусе, мы заняли свои места. Жираслан и я сидели за шестой партой левой половины класса. И ни один преподаватель, сидя на своём месте, не мог меня заметить, так как впереди сидели рослые ребята. Географию вёл у нас заместитель директора педрабфака Чиков, человек суровый и малопривлекательный. Придерживаясь классической схемы проведения урока, он начал его с повторения пройденного материала по теме «Советский Дальний Восток» и вызвал к доске симпатичного парня с «хорошо подвешенным языком». Студент свободно, без запинки изложил материал. Одобрительно кивнув головой, преподаватель достал из угла большую, как бильярдный кий, указку и протянул её студенту, сказав: Покажи теперь на карте главный город Дальнего Востока Владивосток. То ли этот парень плохо видел, то ли выучил материал, не глядя на карту, но показать Владивосток он не смог. Эх ты, сказал расстроенный этим завуч, а я хотел поставить тебе самую высокую оценку, иди садись за свою парту. Он сделал небольшую паузу, приподнял свою длинную голову и, обращаясь к классу, громко спросил: Кто мне покажет Владивосток? Молчанием ответил на вопрос весь класс. Чиков повторил свой вопрос ещё раз. Опять полное молчание. Возможно, что многие могли показать этот город, известный во всём мире, но боялись чего-то. Скорее всего, боялись попасться на каком-нибудь другом вопросе. Раздражённый географ встал с места и ещё громче произнёс: Здесь вас 32 человека. Неужели никто не покажет Владивосток? Выдержав недолго молчание, я вскочил с места и, громко сказав: «Я покажу!», побежал к доске. Схватив указку, ткнул в синий 21

22 кружочек, изображавший на карте Владивосток, и повернулся к грозному преподавателю географии. Он посмотрел на меня в упор и спросил: Ты ещё не уехал? Как видите, не уехал и не собираюсь уезжать, я ни в чём не провинился и учиться буду хорошо, ответил я, чувствуя уже учащённое биение своего сердечка. Ты что? С Беталом Эдыковичем Калмыковым шутить решил? Это плохая шутка. Сейчас же выйди из класса и отправляйся домой! Это был уже устный приказ второго руководителя рабфака. Пришлось подчиниться ему. Мы с братом покинули классную комнату и пошли в свою палатку. Я горько плакал, а он, тоже очень расстроенный, медленно упаковывал мои вещи в рюкзачок, продолжая успокаивать меня, подбирая слова утешения. Но кто мог успокоить меня в тот час, в те дни и месяцы после изгнания с педагогического рабфака?! Так загадочно и печально закончилась история с моим поступлением в это учебное заведение. Примерно через полчаса мы обнялись с братом на прощание и разошлись восвояси: Жираслан в учебный корпус, а я с рюкзаком за спиной в город. Дойдя быстрым шагом до Кабардинской улицы, повернул вниз, вышел на Первомайскую и направился по ней к Вольному Аулу. Оттуда шла старая Аушигерская дорога, проложенная нашими предками через дубравы, орешники, овраги и лощины. Мне надо было пройти по ней 18 километров, чтобы оказаться в объятиях матери. Я быстро перешёл речушку Мыщхидж I, затем вторую, именуемую Мыщхидж II, и вскоре разминулся с телегой, нагруженной, как мне показалось, мешками с картошкой. Возница, бородатый и с усами, не обратил на меня никакого внимания, мысли его, видимо, были уже сосредоточены на ценах картофеля на единственном в то время базарчике в центре Нальчика. Вскоре я неожиданно вступил в широкую балку (только через год мне стало известно, что она имеет своё имя Тхьэрыкхуэфыкъуэ, что по-русски означает «Лопуховая балка». Глядя на небо, я временами переходил на бег, а потом снова на шаг для короткой передышки. Нередко дорога раздваивалась, образуя островки с ореховыми деревьями. Боялся ли я? Да, боялся, особенно в местах, где над дорогой нависал дремучий лес. Стоило вспорхнуть в этих зарослях какой-нибудь 22

23 птице, как душа моя уходила в пятки от страха и подозрения: «Не волк ли, не кабан ли дикий?» Так или иначе, я без слёз прошел чуть больше половины пути. Часов у меня не было (редкий студент обладал тогда таким богатством). По положению осеннего солнца на небосклоне, примерно в половине третьего я спустился в самый глубокий и тесный на всём пути от Нальчика до Аушигера овраг Казаноково (Къазэнэкъуей, по-кабардински). На дне его было значительно прохладней, чем наверху. Когда я уже выбирался на его южный склон, навстречу стремительно спустилась одна подвода, запряжённая двумя вороными красавцами. Усатый подводчик крепко держал в руках вожжи, тормозя и коней, и повозку, доверху загруженную белоснежной кукурузой в початках. Ему, разумеется, не до меня было в эту минуту. И всё же я остался в недоумении: как же так, идёт навстречу в диком лесу одинокий мальчишка и никакого к нему внимания? Примерно через полчаса я вновь вышел к просторной балке, которую аушигерцы называли «Тыгъуэн и лъакъуэр щыкъута къуэ», то есть «Балка, в которой сломалась нога Тугана». Настроение поднялось, боязнь оставила меня, когда подумал, что скоро выйду на аушигерский грушовник, красотой которого восхищались и сами аушигерцы, и путники из Жемталы, Кашхатау и Верхней Балкарии, следовавшие через наше селение в Нальчик. Но вот и он сам, и я в полной безопасности. Я медленно пересёк его и по крутому спуску Выщхьэфэч («Срывающий бычью голову») вошёл в родное село, совсем недалеко от нашего дома. Стояла отличная погода. Солнце уже стало снижаться к горизонту, на небе ни облачка, изумительны очертания гор Главного Кавказского хребта. Рядом дом, в котором родился. Только бы и радоваться. Но где уж там! При виде нашей калитки слёзы навернулись на мои глаза, а когда открыл её заплакал навзрыд. Увидев меня в таком состоянии, мать, что-то делавшая в нашем просторном зелёном дворе, испуганно кинулась ко мне навстречу. Что с тобой, мой мальчик? спросила она, опомнившись от испуга. Меня прогнали, мама! разрыдался я ещё громче. Откуда прогнали? 23

24 Из рабфака исключили, ответил я, обнимая её дрожащими руками. Говорят, что я ещё маленький. Кто говорит? Кто исключил? спросила она уже в слезах. Бетал Калмыков, с трудом произнёс я в ответ. Бедная мама мигом припала, стала на колени, подняла руки к небу и громко произнесла слова проклятия: «О великий Аллах, которого все просят, но Сам никого не просит, умоляю Тебя: пошли черную пулю в сердце человека, так безжалостно разбившего сердце моего ребенка!» И эти минуты, и эти часы, и эти дни были самыми тяжелыми в моей жизни до дня смерти отца, а затем и матери через многие годы после этого события. В тот вечер мы с мамой успокоились лишь с заходом солнца. Но с приходом отца с работы снова расплакались. К нам присоединились и младшие братья десятилетний Бати и четырехлетний Борис. Папе, обладавшему невозмутимым спокойствием, удалось утихомирить нас. Мы поужинали все вместе и легли спать. Через два дня я пошёл в школу, чтобы в седьмом классе сельской школы продолжить учебу, прерванную печальной историей. Вся работа в школе под руководством Михаила Яковлевича Акимова шла организованно, интересно и увлекательно. Ему активно помогали местные учителя Адам и Шалават Черкесовы, Нашрадин Карданов и Лина Журтова, Мухамед Кумахов из Урвани, а также два друга и холостяка Таиб Шуев из Чегема и Адам Берхамов из Баксана. Оба они жили у нас дома, как полноправные члены семьи. Отмечу мимоходом, Таиб Шуев и сам писал стихи, а произведения классиков мировой поэзии читал с артистическим мастерством и вдохновением. Сотни аушигерцев, детство и отрочество которых прошли в те годы, обязаны им, рождённым быть учителями, всем, чего достигли в своей жизни. Забыть их невозможно, как невозможно предать забвению самые близкие сердцу живые образы собственных родителей. Я занимался с большим прилежанием, чтобы на отлично закончить семилетку и вновь попытаться продолжить учёбу в Нальчике. Правда, временами отвлекался от дела, вспоминая пережитое в октябре, и с гневом задавал себе вопрос: «За что?!». Учебный год, казавшийся медлительным и долгим, закончился всё-таки благо- 24

25 получно, и я без промедления поехал в Нальчик для поступления в Нальчикское педагогическое училище (педрабфака боялся уже, как огня). Приняли меня туда без вступительных экзаменов. Здесь я попал в тёплые руки таких замечательных учителей, как Елена Яковлевна Милованова, преподававшая немецкий язык, Иван Иванович Македонский, преподававший физику, географ Капитон Севастьянович Крапивин, физрук Алексей Владимирович Маревичев, Хамат Питович Камбиев преподаватель кабардинского языка и литературы, воспитавший несколько поколений национальной интеллигенции, будучи уже после войны директором республиканской школы-интерната. Во главе этой группы чудесных наставников будущих учителей стоял выдающийся русский педагог Иван Никитович Воронков, одним из первых удостоенный почётного звания «Заслуженный учитель школы РСФСР». Выбор своего будущего пути в образовании мной ещё не был сделан. Ко всем предметам относился серьезно. Преподавателей чтил всех без исключения. Они тоже меня любили. Это, видимо, объяснялось не только моим прилежанием в учёбе, а, скорее всего тем, что я был самым юным и маленьким студентом в училище. С особым пристрастием я занимался изучением физики, немецкого языка, русского и кабардинского языков и литературы. Бездетные Миловановы баловали меня, как родного сына. Они часто приглашали меня домой и оставляли ночевать. В этих случаях Елена Яковлевна общалась со мной только на немецком языке, говоря при этом, что только так можно научиться иностранному языку. После выполнения домашних заданий по всем предметам я нередко до полуночи зачитывался сочинениями А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, Н. А. Некрасова, И. С. Тургенева и Л. Н. Толстого. Труды гениев русской и мировой литературы не только углубляли мои знания в области русского языка и литературы, они доставляли мне при чтении эстетическое наслаждение. С тех далёких детских и отроческих лет я помню многие стихи, отрывки из поэм, повестей и романов классиков русской литературы. И не только помню, но и декламирую их, воображая перед собой большую аудиторию любителей художественного слова. Здесь открою я один маленький секрет: уже десятилетия, каждый вечер, около полуночи, выключив ночник над головой, я засыпаю спокойно и незаметно, безмолвно читая эпилог 25

26 романа И. С. Тургенева «Отцы и дети». Многим это может показаться странным, ведь речь идёт там о запущенном кладбище, где «овцы безвозбранно бродят по могилам», а старенькие родители героя романа, Евгения Базарова, став на колени, «долго и горько плачут, долго и внимательно смотрят на немой камень, под которым лежит их сын». Такова уж сила художественного слова великого русского писателя. В разных условиях, в зависимости от настроения, я на память читаю вслух или про себя стихи А. С. Пушкина «Во глубине сибирских руд», «На холмах Грузии. », «Калмычке», «Памятник» и «Кавказ», отрывки из его поэм «Полтава» и «Цыганы», стихи М. Ю. Лермонтова «Бородино», «Белеет парус одинокий» и фрагменты из его поэм «Демон» и «Мцыри», отрывки из поэм Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?» и «Железная дорога». Своей непреходящей любовью к чтению я, безусловно, обязан моим учителям А. И. Акимовой, Х. П. Камбиеву и И. А. Киму преподавателю русского языка и литературы. В педучилище менялись директора, выдвигаясь на более высокие должности. Но само оно оставалось образцовым во всех отношениях учебным заведением, знавшим себе цену как кузница учительских кадров, на которых история возложила трудную и почётную миссию ликвидации неграмотности в Кабардино-Балкарии. Здесь всё делалось с чувством ответственности, с оптимизмом. Здесь ковалась дружба народов. Здесь была в почёте песня. Навсегда сохранилась в моей памяти высокая организованность и настроенность всего коллектива училища на праздничных демонстрациях трудящихся столицы Кабардино-Балкарии. Мы шли на них и возвращались оттуда с песней, не жалуясь на усталость. Вообще нытиков среди нас не было. А как легко дышится в такой обстановке! Мы, студенты тех лет, дорожили училищем своим, гордились им. Со стороны его воспитанники могли показаться детьми одной большой семьи. Через десятилетия пронёс я сияющие улыбкой лица однокурсников Вани Полищука из селения Зольское одноименного района, Агурби Тленкопачева из селения Малка того же района, однокурсниц-красавиц Зины Строкань, Хамсины Назаровой из селения Кахун, Лены Шорановой из селения Урвань. И конечно же светлый образ Эммы Швабауэр, голубоглазой блондинки из немецкой колонии города Нальчика (ныне Александровка). Именно она на- 26

27 рекла автора мемуаров пожизненным псевдонимом «Константин» в июле 1938 года в летнем оздоровительном лагере на Мулаевском хуторе недалеко от Нальчика. Скажу откровенно: дружба с Эммой, сознательное, хотя и нелёгкое на первых порах, общение с ней на её родном языке основательно помогло мне в изучении немецкого языка, которым я занимался с завидным упорством, чтобы непременно научиться свободно говорить и писать на нём. Результаты не заставили себя долго ждать. Накануне 21-й годовщины Октябрьской революции в большом актовом зале пединститута состоялся антифашистский митинг, в котором участвовали студенты и преподаватели института, педучилища и педрабфака. Мне поручили выступить на нём с речью на немецком языке. Пришлось подставить мне под ноги небольшую тумбочку, чтобы я мог видеть зал с трибуны, а участники митинга меня из зала. Речь, в составлении которой помогла мне Елена Яковлевна Милованова, я произнёс без запинки и закончил двумя с пафосом произнесёнными лозунгами: «Es lebe die Ortobr rewolusion!» и «Es lebe genosse Telman!». Бурными аплодисментами проводила меня с трибуны аудитория, когда, соскочив с подставки, я бегом направился в зал. В годы Великой Отечественной войны все немцы, жившие на Северном Кавказе, были выселены в восточные регионы страны. Среди них были, конечно, и Эмма с семьей, и доктор Киблер. После войны я не смог узнать ничего об их судьбе. Время не подвластно человеку. Оно неумолимо уходит от него в вечность. Уходит по-разному: счастливое стремительно и быстро, трудное и скупое на радость и вдохновение медленно, ползком. Два года учёбы в педучилище прошли для меня незаметно, словно пролетели мимо на крыльях. Первого сентября 1939 года начался новый, для нашего курса третий, учебный год, по прошествии которого мы сами должны были уже учить детей и подростков умуразуму. В течение этого времени в моей жизни вроде не должно было произойти никаких перемен. Но вот произошло совершенно неожиданное. Шестого сентября прямо с урока позвали меня к И. Н. Воронкову. Тот посадил меня перед собой и сообщил новость, которая не могла присниться даже глубокой ночью. 27