Почему историческая аналогия — бессмысленный жанр

На правах аспиранта Института Всеобщей Истории РАН еще полгода назад написал текст об исторических аналогиях.

Текст лень доводить до пригодного к публикации в соответствующих местах состояния, поэтому просто оставлю его здесь.

Один выдающийся публицист и, вероятно, хороший экономист пишет у себя в фейсбуке, что современная Россия — это как империя Александра Македонского: «На юго-западе из отсталой провинции, перебивавшейся с хлеба на воду и развлекавшейся постоянными внутренними конфликтами и переворотами, выросло мощное государство — Птолемейский Египет, которое завалило древний мир зерном и следующие 300 лет было настоящим центром эллинистической цивилизации, ее (цивилизации) столицей стала Египетская Александрия. А теперь поменяйте Большую Грецию на Европейскую часть России, Малую Азию на Сибирь, Египет на Украину — и у вас в руках будет чудовищный, но правдоподобный прогноз будущего России». Другой выдающийся публицист сообщает — опять же, у себя в фейсбуке — что Европа XVII века — это как Исламское государство прямо сейчас.

И то, и другое — антинаучная чепуха, от которой долго отучают первокурсников любого исторического факультета.

Никогда, никогда нельзя судить о другой эпохе в тех же категориях, которые вы используете применительно к своему времени. Это худшая ошибка, которую может сделать историк.

По степени чудовищности ее можно сравнить с недавним предложением какого-то важного чиновника отправлять больных депрессий на принудительные работы, чтобы у них не оставалось времени на депрессию. Неспособность вышеупомянутого государственного мужа поставить себя на место человека, находящегося в депрессии, типологически очень похожа на неспособность плохого, ангажированного или просто непрофессионального историка отказаться от реалий своего времени как мерила для всех остальных времен.

Наивная позитивистская идея, согласно которой социальные науки устроены по тем же законам, что и точные и, следовательно, можно найти в прошлом какую-то закономерность и механически экстраполировать ее на будущее, в академической среде лежит на одной полке с классическим марксизмом. На этой полке даже подпись есть: «Уважаемые и полезные, но отчаянно устаревшие конструкты эпохи модерна».

При этом в обывательском сознании — хотя, конечно, и неартикулированно — эта идея присутствует постоянно. Исторические параллели — самый бесполезный из умственных экспериментов. Он может иметь смысл как интеллектуальное упражнение, но не более того. Упомянутые в первом абзаце публицисты — безусловно, образованные, эрудированные и просто умные люди, однако именно такие люди подвержены этой болезни в наибольшей степени. Эмоционально это понятно: вот, посмотрите, так уже бывало, «история нас учит, что…». Хороший художественный прием и удобный аргумент в фейсбучном споре.

Если кому-то когда-то на голову упал кирпич на улице Кузнецкий мост, это совсем не значит, что подобное повторится. Даже если только что прохожего убило кирпичом на Кузнецком мосту, нет никаких оснований считать, что туда опасно идти.

Если когда-либо режим, в чем-то похожий на режим Путина, пал в ходе кровавой революции, — это не значит для режима Путина ровным счетом ничего.

Время и место действия изменились, обстоятельства — тоже. Предсказательная сила исторической аналогии стремится к нулю. Точно так же она никак не помогает понять происходящее: это просто способ снизить пугающую неопределенность мироздания, заменив ее хорошо знакомыми конструкциями («Исламское государство — это крестовый поход наоборот»).

К сожалению, люди даже с вполне научным взглядом на мир до сих пор считают, что история должна чему-то учить. В основе этого — все тот же утилитаристский подход, корни которого следует искать в трудах классиков либерализма и марксизма, в прекрасной эпохе фраков, пенсне и колониального передела Африки.

Историческая наука с тех пор пережила довольно много всего интересно, от школы «Анналов» до Фуко и Делеза — но по странному стечению обстоятельств, которое само по себе заслуживает внимательного изучения, за пределами академической среды этого никто не заметил.

Если история чему и учит, то разве что тому, что она ничему не учит. Простой до смешного пример: на протяжении всего XIX и первой половины XX века роль религии во всем цивилизованном мире неуклонно падала. Пиком этого процесса можно считать сексуальную революцию, 60-е и знаменитое «Мы популярнее Иисуса Христа». Окончательное отмирание религии как института казалось вопросом времени — причем, по обе стороны железного занавеса (хрущевское «Я покажу вам последнего попа [по телевизору]» хронологически почти совпадает со скандальной фразой Леннона). Пятьдесят лет спустя вряд ли кто-то будет спорить с тем, что религиозный фундаментализм является одним из самых важных явлений эпохи — нравится нам это или нет. История сделала резкий поворот к постсекулярности, который, казалось бы, никак не следовал из логики исторического процесса (на самом деле, наверно, следовал, просто логика эта была не такой, как казалось участникам процесса).

Для удобства изучения сложных и долгих исторических процессов придумываются разные теоретические конструкции и подходы: марксизм или постструктурализм, например. Однако, во-первых, они — не более чем схема, которая всегда отличается от реальности так же, как любая другая схема, а, во-вторых, они, органично дополняя историческую науку, сменяют одна другую со все увеличивающейся скоростью. После Карла Поппера говорить об этом кажется лишней банальностью, однако на всякий случай: главный признак антинаучности высказывания — его претензии на универсальность и неопровержимость.

Сценарий развития или падения путинской России можно искать хоть в судьбе империи Александра Македонского, хоть в сюжете «Властелина колец». Однако к научной картине мира эти сравнения не имеют никакого отношения.