. кто с тобою, Грузинка, равен красотою? (2)

Он изменил. Но кто с тобою,Грузинка, равен красотою?Вокруг лилейного челаТы косу дважды обвила;Твои пленительные очиЯснее дня, чернее ночи;Чей голос выразит сильнейПорывы пламенных желаний?Чей страстный поцелуй живейТвоих язвительных лобзаний?

Литературность этого портрета, конечно, не подлежит никакому сомнению. Можно даже указать на некоторые его конкретные источники. Кое в каких деталях Пушкин использует черты героинь описательной поэмы С. Боброва «Херсонида», а в некоторых -- портрет Леилы из «Гяура» Байрона. Причем сам поэт едва ли не демонстративно подчеркивал «байронические» элементы портрета Зарема. В конце марта – начале апреля 1825 г. он писал Вяземскому: «Кланяйся Давыдову, который забыл меня.<…> К стати или нет: он критиковал <…> в Бахч.<исарайском> Фонт.<ане> Заремины очи. Я бы с ним согласился, если б дело шло не о востоке. Слог восточный был для меня образцом, сколько возможно нам, благоразумным, холодным европейцам» (XIII. С. 160). Здесь он определенно обыгрывает примечание Байрона к «Гяуру», относящееся как раз к портрету героини: «An oriental simile, which may, perhaps, though fairly stolen, be deemed ‘plus Arabe, qu’en Arabie’» (во французском переводе А. Пишо, по которому Пушкин знакомился с Байроном, оно звучало так: «Comparaison orientale qui, quoique bien véritablement recueillie dans le pays, sera regardée peut-être comme “plus arabe que l’Arabie”».

Многие элементы портрета Заремы кажутся сейчас не только условно-литературными, но и весьма абстрактными, «типовыми» (в том числе и смутившие Дениса Давыдова «пленительные очи»). И, тем не менее, некоторые черты этого по видимости условного портрета обнаруживают разительные параллели с обликом реальной женщины, сыгравшей свою роль в биографии Пушкина. Женщина эта - Амалия Ризнич.

К сожалению, живописных или графических портретов Ризнич не сохранилось (если не считать зарисовок самого Пушкина, атрибуция которых часто довольно сомнительна). Зато сохранился словесный портрет Ризнич, составленный в середине 19 в. К. П. Зеленецким на основании рассказов одесситов, еще помнивших «негоциантку молодую»:

Г-жа Ризнич была молода, высока ростом, стройна и необыкновенно красива. Особенно привлекательны были ее пламенные очи, шея удивительной формы и белизны и черная коса, более двух аршин длиною».

Наиболее экстравагантная и достаточно нетривиальная (особенно для молодой дамы начала 1820-х гг.) деталь -- черная коса более двух аршин длиною(т. е. длиною больше чем 140 см.). Случайное совпадение этой детали с портретом Заремы маловероятно. И, конечно, современникам Ризнич не случайно бросалось в глаза сочетание черных волос с кожей необыкновенной белизны: такая эффектная комбинация встречается нечасто, особенно у южанки. (Между прочим, Мария Раевская, безосновательно претендовавшая на роль «прототипа» Заремы, от природы была смуглой; над этой особенностью ее облика постоянно подтрунивали – разумеется, вполне дружески -- родные и знакомые). Поэтому длинную косу (несомненно, черную), обвивающую «лилейное чело» пушкинской Заремы, мы вправе отнести к числу явных биографических аллюзий на облик Ризнич.

Теперь об очах. В свое время Юрий Тынянов, разработавший концепцию «единства и тесноты стихового ряда», отметил, что в соответствующем контектсте даже нейтральные слова перестают быть нейтральными: они окрашиваются семантикой контекста. Так и здесь: в соседстве с аллюзионными биографическими деталями по видимости абстрактные «пленительные очи» проявляют свой аллюзионный характер. Все современники были, так сказать, очарованы очами Амалии, причем при упоминании их неизменно возникала тема света и огня. «Пламенные очи» Ризнич, как мы помним, врезались в память информантов ее первого биографа, Зеленецкого. Василий Туманский (в Ризнич, несомненно, влюбленный) в своем сонете «На кончину Р.» писал:

В живых очах, не созданных для слез,Горела страсть, блистало солнце Юга.

От темы «страсти» естественно перейти к заключительному – и весьма выразительному -- штриху в характеристике Заремы:

Чей страстный поцелуй живейТвоих язвительных лобзаний?

Отвечая на не дошедшие до нас замечания Вяземского (который готовил первое издание БФ), Пушкин писал ему в письме от 1 – 8 декабря 1823 г.: «Язвительные лобзания напоминают тебе твои хуерики? поставь пронзительных. Это будет ново. Дело в том, что моя Грузинка кусается, и это непременно должно быть известно публике» (Ак. XIII. С. 80; «неприличное» слово восстанавливается по рукописи). В первом издании «Бахчисарайского фонтана» стих действительно был исправлен на Ее пронзительных лобзаний, но уже во втором – и во всех последующих – первоначальное чтение было восстановлено. Думается, произошло это не без влияния рецензии М. Карниолина-Пинского, читавшего поэму еще по рукописному списку и потому недоумевавшего: «Не знаю почему здесь <…> встречается известная читателю перемена? Между поцелуем страстным и язвою поэт усмотрел соотношение смелое, новое, но справедливое. Язва и пламень удобнее сравниваются нежели пронзительность и пламень. Если словом пронзительные лобзания хотя не близко переведем baisers pénétrans, то словом язвительные лобзания неподражаемо выразим другой эпитет, изобретения Руссо» (имеется в виду выражение «baisers âcres»; место, где они возникают у Руссо, нашел Н. Г. Охотин). «Язва» на поэтическом языке эпохи -- это «рана»; в любовной литературе -- обычно рана метафорическая. Ср. у А. С. Шишкова: «Мы ныне говорим: я пленился тобою, а в старину говаривали: я уязвился тобою» (Разговоры о словесности, 1811). Но в случае с Пушкиным дело, видимо, обстоит сложнее.

В пушкинских рукописях сохранился черновой набросок стихотворения «Когда желанием и негой утомленный. ». Впоследствии он послужил основанием для элегии «Желание славы», которую сам Пушкин датировал 1825 г. и которую исследователи – совершенно, на мой взгляд, напрасно -- связывают с Е. К. Воронцовой. Набросок этот находится на л. 39 об. тетради ПД 834 - той самой, в которой была записана (а потом вырвана) вторая редакция «Бахчисарайского фонтана». Он датируется, по ряду признаков, концом ноября 1823 года: стихотворение располагается шестью листами после черновика письма Вяземского от 4 ноября (того самого, в котором сообщалось об отправке в Москву «Бахчисарайского фонтана»!) и непосредственно перед черновиком письма А. Тургеневу от 1 декабря 1823 г. (почему Т. Г. Цявловская датировала эти стихи «первыми числами ноября», мне непонятно).

Этот набросок давно и вполне обоснованно связывается с Амалией Ризнич. Вот как выглядит его начало (слой после первой правки):

Когда желанием и негой утомленныйЯ на тебя гляжу коленопреклоненныйИ ты мне голову обнимешь, и меняЯзвишь поцалуем (ПСС, Т. 2, кн. 2. 934).

Первоначально четвертый стих был записан именно так, с пробелом. Затем Пушкин начал этот пробел заполнять – и строка обрела иной облик: «Язвишь и лечишь поцалуем».

Нетрудно заметить, что героиня стихотворения наделена той же эротической характеристикой, что и Зарема: ее лобзания язвительны. Второй, уточненный вариант текста указывает на то, что лобзания эти, так сказать, амбивалентны: уязвление поцелуем -- лечит. Напомню, что и поцелуи Заремы живят, уязвляя («Чей страстный поцелуй живей // Твоих язвительных лобзаний»).

Конечно, любовные стихи ни при каких обстоятельствах не могут рассматриваться как достоверный биографический документ. Даже если поводом для таких стихов послужили действительные биографические обстоятельства, они, превращаясь в «литературный факт», всегда деформируются (особенно сильно - в эпохи, для которых характерно жанровое мышление): «то, что было» (если было) переоформляется в комплекс мотивов, присущих тому или иному жанру (скажем, элегии); реальные женщины (если они существовали) в поэтическом пространстве преображаются в достаточно условные типы жанровых героинь (элегическая печальная дева; анакреонтическая «крестница Киприды» и т. п.).

Следы биографии обнаруживаются не в том, что кажется в стихотворении «главным» (т. е. не в коллизиях любви-ревности-разлуки), а как раз во «второстепенном» - в незначительных и мелких, на первый взгляд, деталях. Язвительные поцелуи представляются мне именно такой деталью. Когда Пушкин сообщал Вяземскому о том, что его грузинка кусается, он, конечно, шутил, но вместе с тем и обнажал двупланность образа, его домашнюю семантику: во внешнем плане (открытом «для всех») язвительные лобзания -- это эффектная метафора; во внутреннем плане (скрытом для непосвященных) – это очень интимная аллюзия, связующая литературную героиню с героиней из мира «за текстом».

Итак, мы можем говорить: 1) о перекличке словесных портретов Заремы и Амалии Ризнич, как она запомнилась современникам; 2) о совпадении характеристик эротического поведения Заремы и героини незавершенной элегии, связанной с Амалией Ризнич: пушкинская грузинка не только выглядит как Амалия Ризнич - она еще и кусается как Амалия Ризнич.

В комбинации с другими датирующими признаками (о которых упоминалось выше) эти наблюдения подкрепляют вывод о том, что линия Заремы появилась в БФ только осенью 1823 года. Пушкин познакомился с Амалией Ризнич не ранее июля 1823 года, после переезда в Одессу из Кишинева. Разумеется, на развитие краткого, но страстного и мучительного романа требовалось какое-то – пусть не очень длительное -- время. Как раз осенью «роман» мог превратиться в поэзию, Ризнич - трансформироваться в Зарему.

PS. В комментариях к предшествующему посту было высказано остроумное предположение, что осенью 1823 "мысли АС могли быть заняты неким любовным треугольником. И вдохновение - само собой - стало что-то такое "треугольное" выводить". В этом я как раз не уверен. По крайней мере, ничего определенного не могу на этот счет сообщить.